– Так мы через два дня пришли туда, – кивнула женщина, и на ее глаза навернулись слезы. – Они там долго отбивались от фашистов. Так там все и полегли. Раненые были, наверное, так фашисты всех добили, шли и добивали из автоматов. Очень озлился фашист, много эти ребятки там их постреляли. Герои! А мы, когда немцы уехали, ребят и похоронили. Сюда, к деревне, перенесли, здесь на виду, на пригорке, и похоронили всех. Документы были при них, вот фамилии для памятника мы и сохранили.
– А где все те документы? – спросил Коган.
– Так военным передали. Мимо колонна шла, мы машину остановили и командиру, такому статному, с усами, и передали документы этих солдатиков. Сказали, где похоронили и как они геройски сражались. Больше и не знаю, что вам еще рассказать. Неужто тот командир не передал документы куда следует?
– Не знаю, мамаша, – пожал Шелестов плечами. – Мы постараемся узнать и сообщить про то, как погибли ребята. Мы же всех их хорошо знали.
– И, значит, лейтенантика ихнего знали, который жив-то остался? – с грустью спросила женщина?
– Что? Лейтенант жив?
– Евдокия Васильевна, милая, где же этот лейтенант? – чуть ли не хором воскликнули оперативники.
Но тут случилось странное. Увидев столько радости и энтузиазма в глазах командиров, женщина опустила голову и как-то странно вздохнула. Она вытерла глаза уголком платка и тихо сказала:
– Да живой он, да не совсем. Пойдемте. Сами увидите.
Оперативники молча пошли за женщиной, и у самой реки она остановилась у покосившегося дома. Посмотрела на офицеров и сказала:
– Он как малый ребенок теперь. Не помнит ничего. Говорит мало, больше молчит. Сидит и молчит. Попрошу воды подать, подаст. Дров нарубить может, а так молчит и только смотрит. Он же… без ноги. Думали, что не выживет. Но у нас тут фельдшер старенький был тогда, он ему операцию сделал. Нога-то у лейтенанта держалась на одной коже. Сделал фельдшер все как надо, выхаживали, в жару метался, бредил он долго, а потом стал поправляться. Так вот и выходили. Он мне вроде как сын теперь.
Оперативники тихо и даже как-то несмело стали входить в дом. В кухонной части у печи на лавке сидел изможденный человек с бородой, длинными волосами с сединой. Левой ноги у него не было до колена. Там был простой грубый протез – обычная выструганная деревяшка. Когда в дом вошли люди, человек повернул голову. Он поднял глаза на гостей и вдруг на глазах помолодел. Он уже не выглядел как глубокий старик, в глазах стало появляться осмысленное выражение.
– Вы? – прошептал Морозов. – Здесь? А где… война кончилась?
Только к вечеру в голове у лейтенанта что-то прояснилось. Он с горечью осознавал, что у него нет ноги. Он говорил, расспрашивал, вспоминал. В дом вошел водитель комендантской машины и стал жаловаться, что ему попадет, ведь на два часа его отпустили. Но Шелестов прикрикнул на солдата, а потом сжалился и усадил за стол вместе со всеми. А потом Морозов вдруг вспомнил все, и у него на глаза навернулись слезы.
– Значит, Березин не дошел? Я трех солдат отправил со знаменем полка на мотоцикле. Сказал, что мы прикроем. Приказал спасти знамя. Раз не дошли, значит, никто и не знает. Все зря. Мы отстреливались до конца, а потом меня ранило, и я отползал в лес. Не помню больше ничего.
– Олег, вспомни, вспомни, в каком направлении уходили ребята, кому ты знамя полка доверил?
Морозов сидел за столом и тер ладонями виски, потом глаза, мотал головой и никак не мог вспомнить, а потом все же сказал:
– Там дорога лесная через овраг. Они по ней должны были на мотоцикле пробиться.
– Поехали, – решительно произнес Шелестов.
Морозов мог еле передвигаться. Без посторонней помощи он даже не сумел забраться в кабину машины. Местные жители рассказали, что овраг тут в лесу один, это километров в пяти отсюда. Получалось, что от того места, где принял последний бой Морозов со своими бойцами, совсем недалеко от оврага. Дорога выходила из леса прямо к другой деревушке, небольшой: всего с десяток домов тут уцелело.
Нашлись жители, которые помнили, что в лесу была стрельба. А потом старик из их деревушки, по фамилии Бережной, расхрабрился и пошел в лес смотреть – и нашел трех убитых красноармейцев. Их похоронили, конечно, как водится, на общем погосте. А был еще мотоцикл. Бережной его завести не сумел, так он его в одиночку три дня катил до деревни. И фашистов не побоялся. Только они тут и не появлялись больше: что взять, когда ни скотинки, ни птицы не осталось.
– Что за мотоцикл? – насторожился Буторин. – А где сейчас мотоцикл, а что еще было кроме мотоцикла?
– Да кто же его знает, что было, – пожала плечами одна женщина. Но тут другая, постарше, проворчала:
– Так он его к себе в сарай и спрятал тогда, сеном скрыл. А как помер, про мотоцикл этот ваш все и позабыли.
