Мишу, кстати, бабушка совсем не раздражала. Чувствовал, что добрая, только поначалу строгой прикидывается. Ира этого явно не понимала:
– Пойдем, Миш. Бабушка не в адеквате.
– Погоди, – баба Таня перегородила Ире дорогу. – Ребенок шумный?
– Нет, – сказал Миша. – Он по ночам просыпается, но не плачет.
Баба Таня обратилась к Ире:
– Правду он говорит?
– Да, – ответила Ира сквозь зубы. – Он правду говорит. Ванечка не плачет. Ванечка хнычет только, максимум.
Баба Таня нахмурилась:
– Что ж он хнычет? Сиську, наверное, просит?
– Что вы на меня смотрите? – Ира уже оправдывалась. – Я его смесью кормлю. Нет у меня молока. Я виновата, что ли?
– Смесью она кормит! – баба Таня осуждала. – Курила с детского сада, энергетики пила, шаурму ела, вот и нет молока. А кто виноват? Ты и виновата.
– А в чем проблема-то? – нахмурился Миша.
Баба Таня его быстро заткнула:
– Молчи, я с тобой вообще не разговариваю. Влез в беседу, как рыжий в баню! Он у тебя всегда такой?
– Нет, – ответила Ира с вызовом. – Представьте себе, он у меня хороший.
– Все они хорошие, когда в постель к тебе просятся, – баба Таня поправила фартук. – Ладно. Приму вас. Но правил несколько: кошек-собак не заводить. Сексуетесь без криков, а то у меня сон очень чуткий. Продукты мои не трогать, однако соль общая. Как, ты сказала, ребеночка звать?
– Иваном.
Ваня спокойно сидел на руках у Иры и, кажется, тоже разглядывал бабу Таню.
– Хороший, – сказала домовладелица Ире. – На тебя больше похож. От матери красу, от отца – колбасу. Прости меня господи.
Упала богиня с постамента, белым мраморным лицом в черную грязь. Рассыпалась на мелкие осколки. Или не рассыпалась, а просто грохнулась всем телом, запачкалась. Как в детстве бывает, вытрешь грязные штаны перед квартирой, только хуже сделаешь. Еще и руки грязные. Отец, между прочим, сразу заметил воображаемую грязь на моем условно античном лице.
– Кто тебя обидел, Юлечка?
– Жизнь, папа.
Посерьезнел мой Папаша Кураж, голову склонил и организовал, как бы это приличней назвать, проницательный взгляд.
– Твои ответы, Юлечка, зачастую не несут никакой полезной информации. Они просто говорят о твоем непростом состоянии.
Решила в этот раз не беречь его:
– Да, меня обидели, папа.
– Кто? Твой олигарх?
Не хотела я поначалу вдаваться в подробности, просто сказала:
– Я туда больше не пойду! Хватит!..
А потом все-таки пришлось рассказать, что случилось. Реакция моего папы была неожиданной.
– Уволиться, потому что на тебя слегка повысили голос?! Уволиться, когда тебе указали на объективные просчеты в твоей работе?!
– Он хамло, пап.
– Он болеет за детишек! И делает, что может! И ничего мне не говори! Разве не он первый предложил тебе идею помощи тяжело больным?
Он. Всё верно. Я была вынуждена согласиться. Но отца уже было не остановить:
– Пусть я тебя неправильно воспитал, но есть еще время исправить свои ошибки! Привить дереву дичок – и пусть исправит то, что не смогла исправить природа!
Я за голову схватилась:
– Пап, какому дереву? Какой дичок? Какая природа? Ты вообще о чем?
– Сложно сказать. Но это от души, доча.
Позже, купив себе чипсов, я поедала их со стеклянным взглядом, а мысли текли, словно темные воды реки Неглинки глубоко под Москвой. Я подумала, что отец прав. Я заигралась в спасительницу. И получила желтую карточку. Хорошо, что не удаление. Ломались чипсы, и сыпались крошки мне на колени.
– Баб Таня? – сказал Миша. – Войти можно?
– Так вошел уже, – баба Таня сидела с планшетом на коленях. – Чего тебе?
– Хотел до зарплаты несколько тысяч перехватить у вас.
– То есть комнату вам сдай без предоплаты и потом еще взаймы дай?
– На пару дней, баб Тань, – Миша заметил, что бабушка играла в «Доту-2».
– Что, «баб Тань»? Паразитов, чувствую, к себе запустила, как в известном фильме! Кто сыр мой из холодильника взял?!
– Мы не брали.
– А кто взял? Рабиндранат Тагор? И ребенок по ночам надрывается. И за комнату обещали сегодня заплатить.
– Мы заплатим.
– Когда?
Этот вопрос никогда Мише не нравился:
– Сегодня вечером.
– Так вечер уже!
– Еще не вечер. Четыре часа всего.
Продолжать разговор было бесполезно.
Миша вышел от квартирной хозяйки, вернулся в их комнату.
– Не дала? – спросила Ира.
– А я тебя предупреждал. Зажала. Про какой-то сыр предъявила.
Ира отвела взгляд:
– Сыр?
– Ты, что ли, взяла?
– Нет.
Но Миша знал ее как облупленную:
– На хрена было на ее полку лезть?
– Чего орать-то? Захотелось. Я кормящая мать. И нечего на меня так смотреть! Взяла и взяла. И мы с тобой воры, между прочим, забыл?
– Нас выпрут, ясно?! Из-за этого вонючего сыра!
– Он был не вонючий!
Но Миша не слушал, стал одеваться, застегнул молнию на куртке, присел завязать шнурки.
– Ты куда? – спросила Ира как можно равнодушнее.
– Воровать. Мы же воры! Забыла?
Хлопнул дверью комнаты, потом входной дверью и ушел. Равноправие, равноправие, подумала Ира, а всё как было, так и есть: мужчины уходят, а женщины остаются.
