– Прекрасно, – сказал Конфуций и отправился к Лао-цзы, но тот отказался помочь, и Конфуций стал его убеждать, излагая все двенадцать основ[111].
– Слишком пространно, – прервал его Лао-цзы и сказал: – Хочу услышать самое важное.
– Самое важное – это милосердие и справедливость, – ответил Конфуций.
– Разрешите узнать, каков характер милосердного и справедливого? – спросил Лао-цзы.
– Хорошо, – ответил Конфуций. – Без милосердия нельзя стать благородным мужем; без справедливости нельзя даже родиться благородным мужем. Милосердие и справедливость – таков характер истинного человека. Как же может быть иначе?
– Разрешите спросить, – сказал Лао-цзы, – что вы называете милосердием и справедливостью?
– От души радоваться вместе со всеми вещами, любить всех без пристрастия. Таковы чувства милосердия и справедливости, – ответил Конфуций.
– О! Почти как в речах последышей. Любовь ко всем разве не нелепость? Беспристрастие – разве это не пристрастие? – сказал Лао-цзы. – Если вы, учитель, не хотите, чтобы Поднебесная лишилась своих пастырей, вы должны желать ей постоянства такого же, как у неба и земли. Ведь, конечно, будут светить солнце и луна, будет свой порядок у звезд и планет, будут стаи птиц и стада зверей, и деревья будут расти вверх. Если бы вы, учитель, действовали, подражая их свойствам, следовали их путем, то уже достигли бы истинного. К чему же столь рьяно вещать о милосердии и справедливости, точно с барабанным боем отыскивать потерянного сына? Ах, вы, учитель, вносите смуту в характер человека!
Муж по прозванию Филигранщик увиделся с Лао-цзы и спросил:
– Я слышал, что вы, учитель, мудрый человек, и поэтому пришел с вами повидаться. Меня не удержала и дальняя дорога. Прошел мимо сотни постоялых дворов, ноги покрылись мозолями, но не смел остановиться. Ныне же я увидел, что вы не мудрец: у мышиных нор остатки риса, бросать его как попало – не милосердно. У вас полно и сырого и вареного, а вы собираете и накапливаете без предела.
Лао-цзы с безразличным видом промолчал.
На другой день Филигранщик снова увиделся с Лао-цзы и сказал:
– Вчера я над вами насмехался. Почему же сегодня мое сердце искренне от этого отказывается?
– Я сам считал, что избавился от тех, кто ловко узнает проницательных и мудрых, – ответил Лао-цзы. – Если бы вчера вы назвали меня Волом, и я назвался бы Волом; назвали бы меня Конем, и я назвался бы Конем. Если, встретив какую-то сущность, кто-то дает ей название, то, не приняв названия, примешь от такого беду. Я покорился не оттого, что был покорен, а покорился, не изменившись.
Филигранцик пошел бочком, избегая его тени, вошел прямо в дом, не сняв обуви, и спросил:
– Как же мне совершенствоваться?
– Ведешь себя высокомерно, смотришь дерзко, – сказал Лао-цзы. – Лоб у тебя высокий и простой, а рычишь, словно тигр, вид неестественный. Стоишь будто конь на привязи, умчался бы, а насильно себя удерживаешь. Кинешься – так стрелой, разбираешься – так в мелочах, познал все хитрости, а смотришь безмятежно. Никто не найдет тебя достойным доверия. На окраинах бывают такие, и имя им – воры.
Учитель[112] сказал:
– Путь в огромном не исчерпывается, в мельчайшем не отсутствует. Поэтому-то он представлен полностью во всей тьме вещей. Обширный-обширный, он все в себе объемлет. Глубокий, он неизмерим. Тела же, их свойства, милосердие, справедливость – лишь верхушки разума. Кто, кроме настоящего человека, способен его определить? Разве мир, которым обладает настоящий человек, не велик? А ведь считает мир недостойным, чтобы возложить на себя его бремя. Настоящий человек не идет вместе с теми, кто борется за рукоять власти в Поднебесной. Изучая, он отвергает ложное. Не идет вместе с теми, кто гонится за выгодой. Познает до конца истинную природу вещей и способен соблюсти их основу. Поэтому относится к небу и земле как к внешнему, покидает всю тьму вещей и никогда ничем не отягощает разум. Проникая в Путь, сливаясь с его свойствами, отвергая милосердие и справедливость, изгоняя церемонии и музыку – так утверждает настоящий человек свое сердце.
Речи, которые в мире ценят, записывают. Записи – это лишь речи. В речах есть ценное. Ценится в речах мысль. Но мысль за чем-то следует, а то, за чем следует, нельзя передать словами. Однако в мире, ценя речи, передают их записями. Пусть в мире их ценят, я все же считаю, что они этого не достойны[113]. Ведь ценят их не за то, что в них ценного. Ибо, когда смотрят, видны лишь форма и цвет; когда слушают, слышны лишь название и голос. Увы! Люди в мире считают форму и цвет, название и голос достаточными, чтобы постичь природу другого; а воистину формы и цвета, названия и голоса недостаточно, чтобы постичь природу другого. Разве в мире понимают, что «знающий не говорит, говорящий не знает»?![114]
Хуаньгун читал нараспев книгу в зале, а подле зала тесал колесо колесный мастер Маленький. Отложив молоток и долото, мастер вошел в зал и спросил:
– Осмелюсь ли задать вопрос: что за слова, вы, государь, распеваете?
– Слова мудрецов, – ответил царь.
– Живы ли те мудрецы?
– Уже умерли.
