Ведь в Поднебесной почитают богатство, знатность, долголетие, доблесть; любят покой, тонкие яства, изящные одежды, прекрасные лица, мелодичные звуки, а ненавидят бедность, низкое положение, преждевременную смерть, ничтожество; страдают, когда не могут беззаботно предаваться покою, вкушать тонкие яства, облачаться в изящные одежды, любоваться красавицами, наслаждаться музыкой. Лишенные всего этого охвачены страхом, предаются печали. Как глупо! Ведь все это делается лишь для тела!
Ведь богачи, изнуряя себя чрезмерным трудом, собирают столько сокровищ, что не успевают ими воспользоваться, и даже телу они не нужны. Благородные проводят дни и даже ночи в размышлениях о том, насколько они доблестны. Как это чуждо даже телу!
Человек рождается вместе с горем, дожив до глубокой старости, тупеет. Как мучительно, не умирая, столь долго горевать. Насколько далеко от его тела то, что он делает.
Все в Поднебесной превозносят доблесть героев, пожертвовавших жизнью. Но я не знаю, воистину ли это доблесть, если ее недостаточно, чтобы сохранить свою жизнь? Если считать это доблестью, ее недостаточно, чтобы сохранить жизнь себе. А если не считать это доблестью, так ее достаточно, чтобы сохранить жизнь другим. Поэтому и говорится: «Если искренним советам не внемлют, сиди покорно и не спорь». Ибо У Цзысюй стал спорить и погубил себя, а не спорил бы, не заслужил бы славы. Так существует ли в действительности доблесть?
Я не знаю, в том ли на самом деле счастье, что ныне в толпе делают и в чем находят счастье. Я наблюдаю за тем, что толпе нравится, за чем все бегут, вопреки опасности, точно боясь упустить. То, что все называют счастьем, для меня не счастье, хотя и не горе. Но существует ли на самом деле счастье? Я считаю настоящим счастьем недеяние, а толпа считает это великим мучением. Поэтому и говорится: «Высшее счастье в отсутствии счастья, высшая слава в отсутствии славы»[144].
Хотя в Поднебесной нельзя определить, в чем истинное, а в чем неистинное, но в недеянии можно определить, что истинное, а что неистинное. Высшее наслаждение в сохранении жизни, но только недеяние приближает это к осуществлению. Дозвольте попытаться это объяснить.
Недеянием небо достигает чистоты, недеянием земля достигает покоя. При слиянии недеяния их обоих развивается вся тьма вещей. Неразличимо, неуловимо они исходят из ничего; неразличимы, неуловимы, не обладают образом. Вся тьма вещей зарождается в недеянии. Поэтому и говорится: «Небо и земля бездействуют и все совершают»[145]. А кто из людей способен достичь недеяния?
У Чжуанцзы умерла жена, и Творящий Благо пришел ее оплакивать. Чжуанцзы же сидел на корточках и пел, ударяя в такт по глиняному тазу.
Творящий Благо сказал:
– Мало того что вы не оплакиваете умершую, которая прожила с вами, своим мужем, до старости и вырастила детей. Не слишком ли много себе позволяете, предаваясь пению, отбивая такт о таз?
– Это не так, – ответил Чжуанцзы. – Могла ли меня не опечалить ее кончина? Но затем я задумался о том, что было вначале, когда она еще не родилась, не только не родилась, но еще не обладала телом, не только телом, но даже эфиром. Слитая с неразличимым, неуловимым, стала развиваться и обрела эфир, эфир развился и обрела тело, тело развилось и обрела жизнь. Ныне же прошла через новое развитие – смерть. Все это сменяло друг друга, как времена года: весна и осень, лето и зима. И я понял, что плакать и причитать, когда она покоится в огромном доме, значит не понимать жизни. Поэтому и перестал.
Дядя Урод и Дядя Неразумный Одноногий осматривали холм – Обитель мертвых, где покоился Желтый Предок в пустынных местах на горе Союз Старших Братьев. И вдруг на левом локте у Неразумного Одноногого появилась опухоль, и он задумался с удивлением, будто испугался.
– Страшишься ее? – спросил Урод.
– Нет, – ответил Неразумный Одноногий. – Чего мне страшиться? Ведь жизнь нами лишь одолжена. Взяли в долг и живем, живущие – прах. Жизнь и смерть – что день и ночь. Мы с тобой посетили того, кто уже прошел через изменение. Почему же мне страшиться изменения, когда оно меня коснулось?
Подходя к Чу, Чжуанцзы наткнулся на голый череп, побелевший, но еще сохранивший свою форму. Чжуанцзы ударил по черепу хлыстом и обратился к нему с вопросами:
– Довела ли тебя до этого, учитель, безрассудная жажда жизни или секира на плахе, когда служил побежденному царству? Довели ли тебя до этого дурные поступки, опозорившие отца и мать, жену и детей, или муки голода и холода? Довела ли тебя до этого смерть после многих лет жизни? – Сказав это, Чжуанцзы лег спать, положив под голову череп.
В полночь Череп явился ему во сне и молвил:
– Ты болтал, будто софист. В твоих словах – бремя мучений живого человека. После смерти их нет. Хочешь ли выслушать мертвого?
– Да, – ответил Чжуанцзы.
– Для мертвого, – сказал Череп, – нет ни царя наверху, ни слуг внизу, нет для него и смены времен года. Спокойно следует он за годовыми циклами неба и земли. Такого счастья нет даже у царя, обращенного лицом к югу.
Не поверив ему, Чжуанцзы спросил:
