- Да так, что хочется спиться, – вторила я, кривя рот. Он заметил газету и фото на ней. На его благородном лбу пролегли морщины неодобрения. – Что такое?
- Да нет... Ничего.
- Детка, я тебя знаю. Я знаю каждое потенциальное выражение на твоём лице. Каждый жест. Поясни, что не так?
Он поднял на меня виноватый печальный взгляд.
- Я всё меньше изведан о Ваших планах. Всё меньше могу помогать и всё больше молюсь, лишь бы всё обошлось, как сегодня.
- Стач... Это слишком опасно, – я подошла к нему и взяла его за руки. – Я доверяю тебе, но, поверь мне – всё то, что творится, может сказаться и на тебе тоже. Не говори ничего, окей? Мне насрать, считаешь ли ты, что обязан знать всё. Мне насрать, что ты думаешь, будто бы должен меня защитить. Я убью, блять, СЕБЯ, если что-то с тобой случится. Ты – самое дорогое. Моя семья.
Его взгляд влажно засиял, он погладил мои ладони.
- Но я ведь... чувствую то же самое.
- Я обещаю, всё вскоре закончится. Ты доверяешь мне?
Он кивнул, одними устами шепнув своё «будьте, пожалуйста, осторожны», но тревога в его глазах никуда не исчезла.
- Если позволите...
- Да?
- Меня беспокоит, как много времени Вы проводите, так или иначе контактируя со Стэнсфилдом.
Так-так. Вот уж не ожидала.
- В каком смысле? Это случается не так уж часто.
- Он очень опасен. Не просто как враг, но и как человек. И я помню о Вашем прошлом. Порой всех нас тянет к тому, что однажды принесло боль – во рвении доказать этому чему-то, что мы его преодолели и превзошли. Я могу понять, но принять... Ника, прошу тебя, не заходи слишком далеко. Он не стоит того, чтобы ты рисковала собой за месть ему. Он токсичен, он зол, но ты – нет. Не уподобляйся ему.
- Вот уж точно не буду, – фыркнула я.
И невольно подумала – если бы всё было столь однозначно...
*
День был светлый, а значит, в больничных палатах с высокими окнами тоже было тепло. Я проверила, так сказать. Золотая вуаль, платье в клеточку, ложные документы – самая обыкновенная посетительница. Ну разве что прячущий огнестрелку амбал за спиной. Что ж, бывает.
Я переступила порог палаты (одиночной – прекрасно устроился, тварь капризная) и стала невольным свидетелем сцены.
Дредастик. Тот самый еблан. Нависал над койкой, где возлежал Норман Стэнсфилд с его перевязанным бедным-несчастным-сейчас-расплачусь плечом.
- О господи, Стэн...
- О господи, Стэн, – злобно передразнил его Стэнсфилд и в недовольстве поморщил нос. – Ты просто переживаешь, что тебе не выплатят зарплату.
- Зарплату мне сам отдел выплачивает, ну а ты – мой друг! Стэнчик!!! Выздоровления!!!
Стэнсфилд сморщился ещё больше от крика.
- Вообще-то Малки – мой лучший друг, а ты только на сорок процентов, – однако ж лицо его поменялось на более благосклонное, когда парень с дредами протянул ему сигарету. – На шестьдесят. Это «Мальборо 1988»? На шестьдесят один!
- Прелесть какая. Может, вы ещё в классики поиграете? – вальяжно протянула я, шествуя на каблуках.
- Как ты смеешь тут быть, шлюхандра?! – вскинулся было дредастый, но здоровяк взял его за плечо, успокаивая (Малки, по всей вероятности). Тут уже всем присутствующим стало ясно, что со мной двое телохранителей и один Билл, огромный, как книжный шкаф, неприступный и непобедимый – к примеру, сколько я ни пыталась трахнуть его, он меня посылал в грубой форме. Он был в форме будто военный.
- Напомни мне, почему я ещё не убил тебя? – буднично поинтересовался Стэнсфилд, затягиваясь сигаретой. Уж не знаю, какими обезболивающими и успокоительными его пичкают, но работают они, судя по всему, исправно.
- Потому что я горяча? – осклабилась я.
- Вот и я гадаю, тупая ты сука.
Его голос звучал задумчиво и дружелюбно, но я-то знала, какая гнильца кроется за этим.
Одно было трудно скрыть – его плечи, да и добрую половину груди тоже из-за его перевязки. Кожа казалась нежной, хотелось попробовать языком. Я перевела взгляд выше, и зря – красивые руки, растрёпанные небрежно волосы, ммм. Лёгкая щетина. Легко смогла, в общем-то, представить то, как возвышенно-вульгарно, как сама его суть, он курил бы в моей постели. Змеючка.
Когда-то давно я спросила Стачека, позорно ли то, что я имею слабость к тому, что считаю красивым, будь то украшение или жопа. Мой друг откашлялся и ответил, что лишь мы сами имеем право решать, что нам лично считать позором, и любую слабость можно считать своей силой, если верно к ней относиться. И я взяла это на заметку, чёрт. Да, похоже, я хочу Стэнсфилда, но это не проигрыш. Не для меня уж точно. Ведь я хочу не как жалкий мотыль, на огонь летящий, а как тигрица – хищно и повелительно. Пусть бережётся.
- Наверное, потому что я авторитет с нехренической бандой, не? Но как знаешь, – я выращила из своей сумки букет белых лилий и в вазу поставила. – Они в точности как ты – изысканные и вонючие. Выздоровай. Всем адьос.
Я ушла, петляя, как глист в кишечнике, оставляя в палате и Стэнсфилда, и тусовочку, и букет с прилагающимся письмом: «Тебе угрожает опасность. Не я, как ни странно. Сворачивай удочки, мать твою».
В тот же вечер в больнице отгремел взрыв, но моего подонка там уже не было.
*
