На третьем он ей восхитился, хотя всячески это отрицал после: так ударить Малфоя не смог бы кто-то другой — так сильно и яростно. Она была, как фурия, как банши — прекрасна в своей ненависти. А как Малфой плакал после… Они еще долго над ним шутили по этому поводу, но только внутри факультета. Тео же словил катарсис. Невольно пришло осознание: тоненький червячок сомнений закрался в голову, что, возможно, она ему нравится, нет, не так, — что он может быть влюблен в нее, и после это только подтвердилось. Это было внезапно и… чего греха таить, — страшно. Им нельзя. Их бы засмеяли, смешали бы с дерьмом во всем Хогвартсе, начни они подобные отношения. И Тео в тот момент даже не смущал тот момент, что Гермиона его терпеть не может. Он поставил себе цель — девочка обязательно обратит на него все свое внимание.
На четвертом курсе только слепец не увидел бы ее красоты, и, блять, он почти пригласил ее на Святочный бал. Ему было абсолютно наплевать, что бы ему сказали на факультете, хотя она бы все равно отказалась, подумав, что он издевается над ней. Благо, он подслушал разговор, что ее уже пригласили, — не пришлось позориться. Грейнджер была красива — даже Малфой смотрел на нее весь вечер, да все смотрели, и это бесило. Раздражался Тео быстро, а вот успокоиться часто не мог вовсе, пока не разбил бы что-то: уничтожение предметов всегда вводило его в некое подобие транса.
Гермиона, будь она не ладна со своей гордостью, будто всегда ускользала от него, и его насмешки становились жестче, обиднее, темнее: с каждым разом он сильнее хотел довести ее до слез, но не мог дожать. Грязнокровка всегда сопротивлялась ему и бесила-манила от этого еще больше. На следующий же день после бала он лишился девственности с девушкой из Пуффендуя и на целый час забыл о Грейнджер. Об этой грязной, заумной Грейнджер, которая, вообще-то, была не такая уж и красивая, не такая уж и умная, и Тео не так уж и был в нее влюблен. Это просто зов плоти, думал он — потому занялся сексом, и теперь ему абсолютно плевать на эту умную стерву, которая шипела на него, как кошка, стоило ему что-то ей сказать.
Переспав с девушкой, он был счастлив. Так счастлив до момента, пока она не впорхнула на ужин в Большой зал, а он задохнулся. Теодор неверяще смотрел на нее, даже не слыша, что ему говорил Блейз в тот момент. Тео смотрел на ее щеки и не мог думать ни о чем другом, кроме как дотронуться, поцеловать, увести ее и показать ей то, чему он научился. Он бы затрахал ее в подсобке, он бы зацеловал ее губы и коснулся каждого волоска на голове. Языком собрал бы все слова, что она знает. На коленях бы стоял и просил просто взглянуть на него. Осознание выбило из сил.
— Блейз, — он тогда прошептал, не в силах отвести от нее взгляд, — я въебался.
— В кого? В ту пуффендуйку? — ухмыльнулся, думая, что попал в яблочко.
— В Грейнджер, — и стало страшно, что скажет ему лучший друг.
Тишина тогда была такой осязаемой, что он хотел умереть прямо на месте, лишь бы не слышать ответ Забини. Насмешку.
— Вы же постоянно грызетесь, Тео, — не поверил. — Не парься об этом. Просто между вами сексуальное напряжение. Трахни ее, и пройдет.
Ха, друг, не прошло.
На пятом курсе он думал, что сотрет кожу на члене: настолько часто он занимался сексом со всеми, с кем только мог, обогнав и Малфоя и Маклаггена по количеству сорванных женских голосков, и все равно дрочил в туалете после пар с ней на ее гребаный образ в голове. Он не мог ее трахнуть, он думал, что проблема только в этом, поэтому на одном из уроков он украл прядь ее волос — срезал режущим заклятием — а на выходных заставил шлюху принять ее облик под Оборотным. Они занимались сексом почти сутки — он думал, что его член придется отрезать, потому что он не хотел опадать даже после того, как вся сперма кончилась, и он кончал на сухую.
Блейз, ты был совсем не прав. Ему лишь захотелось больше, но повторять подобное он не хотел, потому что все было не по-настоящему. Фикция под Оборотным принесла лишь мнимое облегчение. Он хотел не просто трахнуть ее, он хотел, чтобы она смотрела на него на уроках, советовала книги для «легкого чтения», держала его за руку, целовала и краснела от этого. Он хотел Грейнджер полностью монополизировать для себя.
Но в итоге лишь смотрел на свою малышку и ничего не делал.
Он был самым высоким на Слизерине, она — самой низкой на Гриффиндоре, и как-то само собой приелось это «маленькая грязнокровка». Маленькая, красивая. Недоступная ему, сыну грязного Пожирателя смерти.
