У нас были весомые причины бояться немецкой оккупации: пятнадцатилетний брат Александр был комсомольцем и членом Прохладненского райкома. До нас постоянно доходили вести о том, как оккупанты расстреливают коммунистов, комсомольцев и евреев. При приближении немцев к Прохладному райком комсомола принял решение об эвакуации всех членов и сотрудников своего аппарата. Райком выдвинулся из города на нескольких подводах в надежде перебраться на правый берег Терека. Вместе со всеми должен был отправиться и мой брат Александр. Но, видать, судьба решила за него сама. В этот день у брата воспалилось горло, поднялась высокая температура, и мама не позволила ему отправиться в дорогу. Обоз с работниками райкома был уничтожен немецкой авиацией по дороге к Беслану. Каждый день мы ждали, что кто-нибудь донесет на Сашу. Слава богу, этого не произошло.
С началом оккупации жители села начали растаскивать колхозную собственность. Нам староста села привел корову и старую кобылу. Ухаживать за скотиной пришлось моему брату. Для доставки корма он использовал одноосную повозку, которую соорудил сам, приладив к ней железные колеса от травяной косилки и две оглобли. Как-то Александр привез домой четыре пчелиных улья, полных густого ароматного меда.
Во дворе нашего дома немцы разместили пять бронемашин. Экипаж каждой бронемашины состоял из трех человек: командира-офицера, механика-водителя и стрелка. Офицеры расположились в нашей комнате, поставив в ней пять кроватей. Нас без лишних слов выселили в длинный коридор. Немецкие солдаты спали на улице или в машинах. Немцы к нам относились ровно, спокойно. Вскоре мы лишились коровы и кобылы: их угнал староста села, не объясняя причин, а пчелиные улья приглянулись немецким «постояльцам». Чтобы полакомиться медом, они выдирали из ульев рамки, совсем не опасаясь пчелиных укусов. Более того, разыгравшись, они хохотали, когда разъяренная пчела кусала кого-нибудь их них.
Между собой немцы были дружелюбны, смеялись, шутили, разыгрывали друг друга. Один из таких розыгрышей едва не стоил нам жизни. В нашей комнате лежал заболевший офицер. Скучая от безделья, он умыкнул у своего соседа пистолет и спрятал его под подушкой. Сосед целую неделю бродил хмурый: все искал пропавшее оружие. В воровстве обвинили нас с братом. Запахло арестом. Тут «больной» объявил о своей шутке. Мир был восстановлен, но потерпевший немец был откровенен. Он прямо сказал: «Если бы пистолет не нашли, вас бы расстреляли».
Шла осень 1942 года. Жизнь в оккупированном немцами селе, где не было ни одной родной души, становилась для семьи невыносимой. Надо было пробираться к местам, где нас помнили и знали. Отдав старосте один из сохранившихся отрезов ткани, мама добилась разрешения на выезд семьи из Благовещенского. В конце октября 1942 года мы арендовали подводы, погрузили на них нехитрое имущество и вернулись в родную станицу Марьинскую, тоже, кстати, оккупированную немцами. Разместились мы в своей хатенке, которая еще больше отсырела и требовала ремонта. Выжить на пустом месте нам помогли родственники, и в первую очередь тетя Настя. Все мужчины были на фронте.
Осенью 1942 года мама, измотанная проблемами и страхом, решила меня окрестить. Я очень хорошо помню эту процедуру. Меня завели в церковь, раздели догола, поставили в купель, а вокруг сгрудились мальчишки и девчонки, которые смотрели во все глаза, как священник льет на меня святую воду. Этот акт запал мне в душу своей необычной торжественностью. В детстве, как известно, любое событие представляется значительным. В церкви же надо мной производили действо, имевшее совсем непрактическое значение, обставленное по каким-то неизвестным мне законам чистого и святого мира.
Своим умишком я еще не понимал, что Великая Отечественная война стала временем бескомпромиссной проверки истинной ценности каждого. Временем, которое не все сумели достойно пережить, которое наглядно продемонстрировало, кто есть кто. Одни проливали свою кровь на фронте, а другие шли на прямую измену и предательство. Открыто сотрудничая с врагом, они предавали своих, участвовали в карательных акциях.