Нам пришлось жить среди немцев до 13 января 1943 года. Каждый приноравливался к ним по-своему. Особенно непросто было на оккупированной врагом земле женщинам, которые, как писал в популярном романе «Щит и меч» Вадим Михайлович Кожевников, стремились любыми способами скрыть свою молодость, миловидность, женственность. «Бедность, убогость их одежды, — подчеркивал писатель, — не всегда были следствием одной только нищеты, в которую немцы ввергли население. Часто старящий, уродливый траур был тщательно продуман». Наверное, так же выглядели многие наши станичницы, в том числе и моя мама.
В мае 1943-го нашу семью опять посетило горе. В городе Орджоникидзе умерла моя бабушка по материнской линии, Пелагея, супруга Андрея Ивановича Акулова. Дед с тощей котомкой за плечами заявился к нам в Марьинскую: «Хочу жить с вами!» А маме было тогда всего 37, ей еще самой надо было устраиваться в жизни. Делать нечего: мама приняла деятельное участие в судьбе овдовевшего отца. Она нашла ему женщину по имени Евдокия, которая никогда до этого не была замужем. «Молодые» понравились друг другу, поженились, и дед снова уехал в Орджоникидзе, хотя, как мне кажется, против своего желания.
После оккупации жизнь наша в Марьинской налаживалась с трудом. Мама, которой нелегко было одной с двумя детьми, решила отправить меня на лето к деду. Тогда-то я впервые и увидел поезд. По мнению Зигмунда Фрейда, мальчики обыкновенно проявляют загадочно большой интерес к тому, что происходит на железной дороге. Не стану спорить с известным психоаналитиком, но на меня первая встреча с «железкой» оказала гнетущее впечатление.
Стояло жаркое лето 1944 года. Из всей одежды на мне были трусы, майка да пилотка, в которой, кстати, я пробегал все детство. К перрону станции Аполлонская подходили поезда, битком набитые военными. Мы попытались проникнуть в один из таких составов. Едва мама встала на подножку, как чьи-то сильные мужские руки затянули ее в тамбур. Я потерял ее из виду. Какой-то моряк схватил меня за майку, поднял на ступеньки и так держал все сорок километров, пока поезд не прибыл на станцию Солдатскую. Я не мог даже пикнуть. Только потом меня кое-как передали в тамбур, поближе к матери.
Прибыв в Орджоникидзе, мы на попутной машине доехали до 2-го спирт-завода, который находился в 7–8 километрах от города, а дальше — пешком до лесничества, где жил дед. Лесничество располагалось на опушке леса, недалеко от поселка Чернореченский. Деда дома не было.
— Где дед? — спросили мы у соседей.
— В лесу, картошку сажает.
В поисках Андрея Ивановича мы пошли по лесной дороге. Нашли участок, где дед и Евдокия сажали картошку. Дедова жена не обратила на меня никакого внимания, чем, естественно, сразу мне не понравилась. Маме нужно было спешить на обратный поезд. Мы с ней попрощались, и я остался рядом с земельным участком, на котором трудились Андрей Иванович и моя новая «бабуся». Возмущенный безразличием к собственной персоне, я вышел на дорогу с мыслью скорее бежать в город и найти там маму. Попутные машины меня не брали, и я рванул, фактически, бегом.
В городе я несколько раз обежал вокзал, но маму не нашел. Огромный пугающий город, ни одной знакомой души. Вечерело. Надо возвращаться к деду. Добрался я к нему поздним вечером. Когда я метался по городу, меня увидела мамина знакомая, которая сообщила матери, что сын ее в растерянности бегает по вокзалу. Мама все поняла, бросилась к деду и забрала меня. В станицу Марьинскую мы возвращались уже в офицерском вагоне, заплатив проводнику 25 рублей. Военные попутчики оказались людьми приветливыми. На память о совместной дороге они вручили маме мешок заплесневелого хлеба, который мы разделили между станичниками. Радости не было предела. Правильно народная мудрость гласит: «Хлеб сам себе мудрец — им объесться нельзя».
Тяжело после оккупации складывалась судьба моего брата Александра. Будучи старше меня на девять с лишним лет, он на себе познал тяжесть довоенных скитаний, глубже прочувствовал гибель отца, оккупацию, трудности послевоенного периода. Жизнь научила его быть скупым на эмоции, дорожить каждой минутой счастья. В 1943 году он поступил учиться в Орджоникидзевский индустриальный техникум.
Но ему не удалось задержаться там надолго, так как есть было нечего. Единственное, что он в этот период успел сделать одновременно с началом учебы в техникуме, — это окончить полуторамесячные курсы шоферов и получить водительские права. Наш двоюродный брат Владимир в декабре 1943 года уговорил Александра оставить техникум и вместе с ним поступить в Ереванскую спецшколу ВВС.