Наша станичная «братва» не имела ничего общего с компанией тихих и послушных пай-мальчиков. Мы были грозой окрестных садов, бахчей и огородов, воровали с армейских складов оружие, доставали из снарядов взрывчатку. От таких опасных забав погибло много хороших ребят. Как-то раз мы нашли снаряд от 122-мм гаубицы, обложили опасную находку соломой, подожгли ее и отошли в сторону. Взрыва не последовало. Я нутром почуял что-то неладное и вместе с другими ребятами ушел домой. А один из мальчиков решил помешать золу граблями. Эхо страшного взрыва разнеслось по всей округе. Еще в один дом пришла беда. А сколько валялось вокруг неучтенного оружия и боеприпасов! Но детская пора тем и хороша, что предохраняет нашу психику отсутствием чувства логической связи между действительным значением некоторых жизненных испытаний и тем отголоском, который получают они в нашем сознании позже, когда ум уже привыкает анализировать случившееся.
Стойкий, пригодившийся мне впоследствии, иммунитет к самовыживанию приобретал я на Малке. Окружающая природа имела для нас прикладное значение. Здесь нашей пищей было всё, что плавало, летало и ползало. На уху шла рыба, пойманная на удочки с несколькими крючками и грузилами, а также собранная на обнаженном дне ерика после отведения его вод в сторону от основного русла. Мясо птицы и яйца мы добывали из гнезд, устроенных на отвесных, высотой до сорока метров, глинистых берегах. Какой-нибудь «герой», обвязанный длинной веревкой, удерживаемой тремя соратниками, ловко орудовал на вертикальной стене, складывая добычу в мешок, прикрепленный к поясу. Конечно, жареные галчата — это не «перепела по-генуэзски», упомянутые в известном булгаковском романе, но мы были несказанно рады и такой еде.
Берега Малки мы обживали, как собственное постоянное обиталище. Мы ходили сюда, экипированные по высшему классу, — с саперными или обычными лопатами. Мы неделями, словно гуроны, возводили за станицей свои резервации, расположенные на левом берегу реки, на высоте тридцати — сорока метров. Это были целые города из пещер и замысловатых лабиринтов, города с лазами, норами, террасами и ступенчатыми переходами. Мы набивали карманы попадавшимся нам во время раскопок корнем солодки, который потом с удовольствием поедали. Сюда мы стаскивали все трофеи, оставшиеся от войны, старые одеяла и, конечно же, фрукты и овощи, которые набирали в станице.
И мы были «вооружены». Мало у кого из мальчишек нашего круга не было своего «брунколета» — метательного оружия, представлявшего собой двухметровую веревку, сплетенную из конопли, обильно произраставшей в округе. В центр веревки было вплетено специальное продолговатое ложе. Чтобы привести «брунколет» в действие, необходимо было веревку сложить пополам, вставить указательный палец в кольцо, прикрепленное к одному концу веревки, другой конец веревки зажать в кулаке, а в ложе вложить камень. Раскрученный над головой «брунколет» напоминал несущие лопасти вертолета, вращающиеся с огромной скоростью. В необходимый момент кулак надо было разжать. Веревка при этом вытягивается на всю длину, раскрывая ложе, а запущенный камень летит на расстояние до ста и более метров. Это я потом вычитал из книг, что ручное боевое оружие для метания камней, принципом действия похожее на «брунколет», известно с далекой древности и называется праща. Согласно библейскому преданию, камнем, выпущенным из пращи, пастух Давид в неравном поединке убил великана Голиафа. Вряд ли кто-нибудь из нас знал тогда об этой истории, не имевшей к детским забавам никакого отношения. Но и мы отрабатывали навыки камнеметания не потехи ради. Навыки эти были нужны нам при стычках с мальчишками, жившими на противоположном берегу. Кто из нас был Давидом, а кто — Голиафом, история умалчивает…
Спиртное наши ребята, как правило, не употребляли. На пальцах одной руки можно было пересчитать тех, кто иногда появлялся выпившим в клубе — традиционном месте сбора станичной молодежи. Но вольница приносила свои плоды: плохо закончили многие мои знакомые молодые ребята. Затянутые улицей, они не сумели вовремя избавиться от ее манящего влияния. Меня Бог миловал. Видимо, существовала какая-то охранная грамота, оберегавшая меня от несчастий, хотя все время приходилось балансировать между «нельзя» и «можно». Достаточно было сделать один неосторожный шаг, чтобы оказаться в Зазеркалье, выход из которого пролегал через места не столь отдаленные. «Прелести» уличной жизни не смогли сломать духовного стержня, сформированного во мне семьей и школой. Я словно бы понимал, что свобода — это прежде всего умение управлять собой, своими желаниями, жесткое и неукоснительное подчинение поставленной цели. Например, я так никогда и не закурил, хотя все мои товарищи «смолили по-черному». При этом у меня в карманах всегда был табак, который я сам выращивал и сушил.