Образы моего детства не окрашены в розовые ностальгические тона, которыми всегда отмечена память о времени, канувшем в вечность. И в период оккупации, и после нее, и в первые мирные годы я страшился окружавшей меня обстановки, оценивая ее в пределах собственного опыта. Всем своим телом, сердцем, умом я чувствовал присутствие некой несправедливости, хотя, может быть, не понимал ее истоков. Почему, когда война, то одним — беда, а другим — радость? Почему одни все теряют, а другие обогащаются? Что-то отвращало меня от станичного духа, уж очень сильно пропитанного запахом крови. Вокруг меня кипел непонятный мир взрослых, пронизанный, как мне казалось, завистью, злобой, ненавистью. Моему воображению представлялось, что все или, по крайней мере, большая часть станичников старались друг друга подсидеть, напакостить соседу, радовались его неудачам. Не о нас ли говорил поэт, когда писал: «Под знаком равенства и братства здесь зрели темные дела…»? По причине внутренних раздоров, издревле царивших в Марьинской, за весь период советской власти даже руководителя колхоза не могли выбрать из своих — все время к нам присылали «варягов». Даже нынешний председатель сельхозкооператива «Заветы Ильича», один из моих друзей, Александр Павлович Боков — тоже пришлый, из Тюмени. Может быть, казачество в свое время распалось из-за природного неумения или нежелания земляков понять друг друга? Так что поневоле приходится соглашаться с нелицеприятным выводом византийского императора Маврикия, утверждавшего, что славянские народы не любят жить в согласии, в спорах не уступают друг другу: «что положат одни, на то не соглашаются другие, никто не хочет уступить».
В первый класс я пошел в 1944 году. Тогда, в первые сентябрьские дни, по радио передали, что советские войска освободили столицу Румынии город Бухарест, что за летнюю кампанию на советско-германском фронте было взято в плен сорок четыре немецких генерала, что союзные войска наконец-таки пересекли границу Германии. Эти радостные вести обнадеживали, предвещали завершение опостылевшей войны. Но детство есть детство. Сообщения с фронтов были из мира взрослых, а меня обуревали чувства, которые, наверное, испытал в этом возрасте почти каждый нормальный человек.
Началась школьная жизнь со своими радостями и переживаниями. Моей первой учительницей в школе была Екатерина Яковлевна Нечипуренко. С ее именем связаны все мои первые впечатления от школы. Благодаря ее усилиям, мы врастали в новую обстановку, делали маленькие робкие шаги навстречу большой жизни. Помню тот неподдельный восторг, когда Екатерина Яковлевна учила нас читать, и мы с восторгом обнаруживали связь между предметом и словом. В напечатанных на страницах букваря буквах, сначала неподвижных и чужих, неожиданно появлялось что-то живое. Буквы делались выпуклыми, соединялись в единое целое, выдавая живущий в них смысл и обретая свою неповторимую индивидуальность.
Ученических принадлежностей не хватало: писали на всем, на чем только можно было. Праздничным казался день, когда двоюродная сестра Мария за пятьдесят рублей купила мне одну тетрадку с ярко белой, лощеной бумагой. А вот лицо своей первой учительницы я вспомнить не могу: расплывается оно в густом тумане времени. Хотя иногда сквозь тончайшую пелену забвения — в нужную минуту и при большом желании — удается разглядеть то, что кажется навсегда погребенным в глубине памяти. При Екатерине Яковлевне меня приняли в пионеры. Запомнилась минута, когда я произносил клятву пионера.
В 1945 году завершилась Великая Отечественная война, унесшая миллионы жизней. После долгожданной победы общественная атмосфера была пропитана ожиданием чего-то доброго, все были охвачены какими-то неопределенными надеждами, надеждами на ответную благодарность со стороны государства за подвиг народный, за нечеловеческие муки, за страдания. Наступило новое время: на земле воцарился мир. Правда, с каждым разом он стоил все дороже: в 1-ю мировую полегло десять миллионов, во 2-ю — пятьдесят. Стали возвращаться с фронта ставропольчане. Вернулся с войны и мой дядя, Николай Афанасьевич Дьяков. Из четырех родных братьев в живых остался он один. Как радовалась его дочь Люба! Вместе с ней радовался и я. Помню трофейную ручку с двумя наконечниками для карандаша и чернильного пера, которую он мне тогда подарил. Я тянулся к дяде, у меня теплилась надежда получить от него так не хватавшей мне отцовской мужской ласки. Но это так и осталось на всю жизнь несбывшейся мечтой.