В комсомол меня приняли в школе, в январе 1950 года. За комсомольским билетом надо было идти в райком, который находился в Новопавловске — в восемнадцати километрах от Марьинской. Чтобы успеть к началу рабочего дня, я вместе группой из семи человек, возглавляемой секретарем школьной комсомольской организации, поднялся в пять утра. Было холодно. Пешком добрались до райкома. Там комсомольские билеты нам выдали не сразу, пришлось долго ждать. После процедуры вручения нас поздравили и отправили восвояси, пожелав счастливого пути. Часы показывали пятый час вечера. О чем думали в райкоме, на ночь глядя отпуская детей в такую даль?
Воодушевленные и повзрослевшие, мы бодро шагали домой. Мороз набирал силу. Пройдя несколько километров, мы почувствовали, что замерзаем. Ветер пронизывал нас насквозь, идти было все труднее и труднее. Дело кончилось бы плохо, не появись на дороге полуторка. Шофер сжалился над нами, остановился, и мы залезли в кузов, полный гравия. На мне не было никакой теплой одежды, а тонкие штаны совсем не грели. Когда нам надо было спрыгивать с машины около станицы, в районе кладбища, мы не могли и пальцем пошевелить — окоченели окончательно. Хорошо, что пришлось бежать еще километра три — разогрелись. И никто не заболел. Видимо, помогло вдохновение, посетившее нас в райкоме при получении комсомольских билетов.
Этот период времени памятен для меня участием в дружной мальчишеской компании, оставшейся в истории Марьинской средней школы под аббревиатурой «ШДГК», которая расшифровывалась, как Шабанов, Дьяков, Гоманов и Кокорин. Каждый человек в этой четверке заслуживает отдельного рассказа. Но об одном хочется поведать особо — о Володе Гоманове, сыне погибшего на фронте солдата.
Володя был своеобразным человеком. Внутри он горел огнем, а выглядел флегматиком. Его мать день и ночь водила трактор по колхозным полям. Все свободное время мы проводили с ним вместе: то он ночевал у меня, то я у него. С Володей частенько что-нибудь случалось. Один такой случай произошел в ауле Хабез, куда наш географический кружок выезжал на экскурсию. Когда мы осматривали местную штольню, Гоманов куда-то забрел и провалился в колодец. Мы испугались, едва его вытащили. А ему хоть бы что! В один из зимних дней, во время игры в снежки, кто-то куском льда попал Володе в глаз. Ему пришлось долго лечиться. Глаз удалось спасти, но последствия травмы помешали поступить в летное училище. Гоманов окончил Грозненский нефтяной институт (ГНИ), работал инженером-геологом, помотался по Средней Азии и центральным областям России. Ушел из жизни рано — в 50 лет. Похоронили моего друга в станице Марьинской, там, где покоятся все наши близкие. Это был теплый, отзывчивый человек. После его смерти пошли слухи, что у него все-таки была женщина, остался ребенок. Его мать эту женщину нашла и, не проверяя обстоятельств дела, отписала ей все свое имущество.
Четверка «ШДГК» держала под контролем всю школу. Это был, конечно, не тот контроль, который на современном жаргоне называется «крыша». Мы положительно влияли на школьную обстановку, поскольку являлись признанными в школе вожаками. Своим примером мы увлекали ребят, особенно в спорте. Я, например, уже в 8-м классе стал чемпионом Аполлонского района в беге на 400 метров.
К нашей группе тянулся Геннадий Ватрушин, сын директора вечерней школы и нашей учительницы по истории Марии Васильевны Мироненко. Он жался к нам, если использовать сравнение Бальзака, «как жались друг к другу французские солдаты на заснеженных российских равнинах». Это был нормальный мальчишка, которого, как мне казалось, воротило от «интеллигентских порядков», царивших в родном доме: ему хотелось деревенской простоты и разгульной воли. Генка показал себя порядочным человеком, отзывчивым другом и товарищем. В классе он сидел рядом со мной на задней парте и участвовал во всех моих проказах. А в шалостях мы были неудержимы. Иногда, скучая на уроках, я чесал у соседа за ухом, а тот, изображая поросенка, хрюкал от наслаждения. Класс помирал со смеху. Когда ничего не подозревавший Геннадий впадал в состояние эйфории, я вставлял в розетку, расположенную рядом, в мокром углу, гвоздь, находил фазу и пальцем босой ноги проводил по мокрому полу. Выступая в роли реостата, я таким образом выбирал напряжение, которое только мог выдержать. Меня, конечно, трясло, но приходилось терпеть. Когда напряжение достигало самого высокого пика, я незаметно прикасался кончиком пальца к мочке Генкиного уха. Надо было слышать его истошный крик, действительно напоминавший визг поросенка. «Приятно подурачиться в свое время!» — так, кажется, говаривал римский поэт Гораций.