Мне, уроженцу многонационального Северного Кавказа, повезло и в другом: я существенно расширил свои познания в области культуры и национального быта еще одного народа нашей России. Город Сибай, развивавшийся за счет близлежащих территорий, соседних башкирских поселений, позволил мне ближе познакомиться с уникальной исторической культурой, нравами, бытом и традициями башкир — этого гордого, вольнолюбивого народа. Первые упоминания о башкирах (они сами называют себя «башкорт» — «волк-вожак») относятся к IX–X векам. До XII века башкиры были язычниками и поклонялись различным силам природы. Затем в Башкирию через Булгарское ханство стал проникать ислам. В 1236 году Башкирия попала под власть монголов, а позднее вошла в состав Золотой Орды, основанной ханом Батыем в 1243 году.
В середине XVI века башкиры добровольно приняли русское подданство. Равное сочетание равнинной и гористой местности, лесных и степных пространств, морозной зимы и жаркого лета отразилось на национальном характере этого народа. Меня до сих пор не покидает неописуемое ощущение вкуса холодного кумыса, пенящегося напитка из кобыльего молока, щекочущего в носу и горле пузырьками газа. Я вижу восточного разреза глаза и огрубевшие в повседневных заботах, смуглые от загара руки доброй, симпатичной, похожей на фею, хозяйки, подающей мне с ласковой улыбкой узорчатую пиалу с волшебным белым нектаром. А как красивы и раздольны народные башкирские праздники!
На комбинате все складывалось хорошо: работа, окружение, досуг. Друзья брата даже пытались подобрать мне жену, чтобы я мог осесть, распластавшись корнями по земле Башкирии. Но о женитьбе я в то время и думать не хотел. И не потому, что мне нравилась холостая жизнь. Я боялся ошибиться, недобрать чего-то, неосмотрительно выбрав подругу жизни, как это часто случается с молодыми людьми, бездумно подходящими к этому важному жизненному акту. Ко мне в общежитие часто заходил начальник горного участка, жена которого работала учительницей. Не знаю, что уж там у них произошло, но он как-то сказал: «Если бы мне пришлось жениться сейчас, я не посмотрел бы на ее красоту, — при этом на его скулах играли желваки, показывая степень его негодования и расстройства, — а поехал бы к ней домой, к ее родителям, посмотрел, как они живут, какой в доме порядок, кто готовит обед, стирает, убирает комнату. А у этой учительницы, — он кивал в сторону своего дома, — даже ученические тетрадки все в пятнах! Кругом грязь. Домой идти не хочется».
Его слова глубоко запали мне в душу. Чем больше человек любит свою жену, тем меньше он о ней рассказывает даже самому близкому другу. А здесь такое обнажение души! Видно, наболело. Мне казалось, что над этой семьей уже нависала штормовая опасность, причиной которой бывают обманутые надежды. Я решительно объявил тогда, что женюсь только на девятнадцатилетней девушке, у которой, естественно, еще не будет высшего образования, а после создания семьи мы совместно добьемся успехов и в ее учебе.
Работая на комбинате, я с лихвой наездился по командировкам, повидал другие края, узнал, как живут другие коллективы. За производственными проблемами забывалось все: и отсутствие жилья, и нехватка денег, и неорганизованный быт. В целом, я был доволен своей жизнью. Вдруг пришло письмо от мамы. Оказывается, она перенесла операцию, одной справляться с хозяйством стало трудно. Мы с братом Александром стали думать, что делать, и решили, что к маме надо ехать мне.
— Когда устроишься, обживешься, — сказал Александр, — вернусь на Кавказ и я со своей семьей.
К этому времени он уже прожил на Урале шесть лет, имел троих детей.
Я подал заявление в Совет народного хозяйства Башкирии с просьбой о переводе на Северный Кавказ. И это было весьма кстати. Меня давно грызла тоска по родным местам. Слушая по радио хорошо знакомые мелодии песен и танцев народов Кавказа, я переносился в мир детства, на Малку, где все было мое: вода, воздух, травы. Меня манили к себе тропы, паутиной бегущие вдоль Кизилки, дороги Кабарды, вьющиеся серпантином по северному склону Большого Кавказа. Неумолимая тяга к родным с детства местам с каждым днем становилась все сильнее. Сообщение о состоянии мамы после операции было тем самым последним импульсом, побудившим меня к практическим действиям. Выполняя сыновний долг, я с чувством потери и тревоги расставался с городом Сибай, ставшим для меня дорогим. Пронзительной струной зазвенел мотив одиночества. Он всегда настигает человека в момент очередного прощания с коллективом, с которым сработался.