Военного моряка Александра Ильича Тимофеева, совершенно разрушенного алкоголем человека, я увольнял за пьянство дважды. Бравый моряк любил приговаривать: «Даже корабельная мачта держит вертикаль всего одно мгновение!» Как-то он «ушел» в очередной запой, отсутствовал на работе месяца два. Естественно, мы его уволили по собственному желанию. Казалось, совсем пропал морской волк, очертив удобный для себя круг жизни, выход из которого — только в никуда.
Вдруг вечером кто-то позвонил в дверь нашей квартиры. Я открыл и увидел на площадке… трезвого Тимофеева. Он стоял передо мной в военно-морской форме капитана второго ранга при всех регалиях. «Шурка пришел сдаваться! — бодро отрапортовал Александр Ильич. — Я всю войну топил корабли, никого не боялся, но здесь вы взяли верх. Всё — завязал окончательно!»
Он попросил разрешения остаться у нас на ночь — я поставил ему раскладушку. О многом мы в этот вечер поговорили: покаяние грешника превратилось в исповедь загнанного человека. Я снова принял его в коллектив. Проработав года полтора и ни разу не притронувшись к спиртному, Тимофеев тяжело заболел и вскоре умер: алкоголь сильно подточил его здоровье.
По моему глубокому убеждению, алкоголизм — это болезнь, которую можно вылечить только силой воли. Правда, трудно было удержать людей, когда сам директор пил, да еще частенько и с подчиненными. Как из темных океанских глубин к тому, что пахнет кровью, стремится стая хищных акул, так к Колосову прилипали опустившиеся сотрудники. Максим Павлович, кстати, не скрывал своего недовольства тем, что я увольнял его собутыльников. В то же время его самого я прикрывал, никогда и никому о нем не рассказывал. Директорская жена часто обращалась ко мне: «Помогите его утихомирить, а то я за себя не ручаюсь!» Жизнь всегда вяжет крепкие узлы, и кому-то приходится их развязывать. Особенно это относится к семьям, где муж или отец злоупотребляет спиртным. Сколько горя разлилось по Руси из-за этой проклятой напасти!
Казалось бы, я честно относился к своим обязанностям, бросался на любую задачу, как на вражескую амбразуру, видел в труде только радость, в голову мне никогда не приходила мысль использовать занимаемую должность для получения личной выгоды. Меня замечали, ко мне пришло признание в крайкоме партии, в крайисполкоме, я получил правительственную медаль по случаю 100-летия со дня рождения В. И. Ленина. Решением Ставропольского краевого совета НТО за успехи в научно-производственной деятельности я был занесен в Ленинскую юбилейную книгу трудовой славы. Успех окрылял меня, подобно улыбке, осеняющей уста младенца, лучу света, играющему в чистых водах ручья, восходящему солнцу, заливающему вершину одинокого утеса. Однако полного счастья, как известно, не бывает: пока доберешься до сладкого ядрышка, обломаешь зубы о твердую скорлупу.
Однажды утром я пришел на работу как обычно. Это было сразу после возвращения из Москвы, куда я ездил вместе с секретарем парткома Кавминводского предприятия Юрием Александровичем Лебедевым. Подошел к своему кабинету, вынул из кармана ключ, собираясь открыть дверь. Вдруг, как будто из-под земли, с обеих сторон выросли две фигуры. Один незнакомец представился майором, другой — капитаном, оба показали свои служебные удостоверения. Майор произнес фразу, которую, наверное, произносил уже много раз другим своим «клиентам»:
— Вы задержаны!
В эту секунду я испытал чувство, которое, может быть, охватывает ангела, когда у него с головы соскальзывает нимб. Кто хоть раз в жизни слышал такую фразу в свой адрес, поневоле менялся в лице, еще не зная обо всех невзгодах, ему грозящих. Стараясь сохранять хладнокровие, я сдавленно произнес:
— Покажите мне санкцию прокурора.
Мне вновь повторили:
— Вы задержаны. Санкцию на арест вы получите.
И через некоторую паузу прозвучал вопрос:
— Мы поедем с вами на вашей машине или вы — на нашей?
— Я поеду на своей, — сквозь зубы выдавил я из себя, понимая, что в данной ситуации пререкания бесполезны.
Через некоторое время мы подрулили на моем ГАЗ–69 со «счастливым» номером «10–00» к комплексу зданий, где находились прокуратура, управление внутренних дел и райком КПСС. Когда мы выходили из машины, водитель Василий Романенко спросил у меня:
— Когда приехать за вами?
— Давай к обеду, — непроизвольно выпалил я, на секунду забыв, что здесь действуют другие правила. Меня тут же подправили:
— Ему персональная машина больше не понадобится.
Я сейчас уже не помню, куда меня завели: то ли в прокуратуру, то ли в управление внутренних дел. Там мне предложили написать объяснительную записку, в которой я должен был изложить, какими вопросами по своей должности я занимался и за что несу конкретную ответственность. Случись со мной это сейчас, я бы никогда ничего не стал писать. Ведь это был метод, внедренный еще Андреем Януарьевичем Вышинским, — заставить подозреваемого собственноручно написать, за что он отвечает, чтобы потом было ясно, в каком поле искать его вину.