Рыба попадается на острогу, когда задремлет. Я послушно уселся на указанное место, взял чистые листы бумаги и расписал всю свою деятельность, не скрывая ни одной детали. Каким безукоризненным Ланселотом я представал в собственных глазах, какой диапазон робингудовских замыслов открывался между строчек моих бесхитростных душевных излияний! Что-то есть услужливое в психике попадающего в неприятный оборот человека, если судить по его попыткам находить объяснения любой создавшейся ситуации, одновременно угождать «и нашим — и вашим». Догадывался ли я, что имею дело с умным и безжалостным ведомством, изрядно поднаторевшим в изысканиях такого рода? В его запасниках хранилась масса неожиданных ходов, испытанных приемов, простых ловушек для наивных и запутанных лабиринтов для искушенных. И не мне было судить, чем закончится день, начавшийся для меня так нетрадиционно.
— Так в чем дело? Почему меня задержали? — спросил я, отдавая написанные мною бумаги.
Видимо, мои глаза лучше, чем кардиограф, передали частоту пульса и давление, которыми мой организм отвечал на приказ мозга собрать все силы.
— У нас есть материалы, — услышал я, — которые свидетельствуют о вашей причастности к хищениям государственного имущества.
Взяв мою объяснительную записку, где я рассказал, за что отвечаю, они удалились в другой кабинет. Минут через двадцать один из них принес пирожки с мясом и предложил мне перекусить. После этого уже трое сотрудников (как я потом выяснил, добавился следователь прокуратуры) начали допрос. Их интересовали объемы капитальных ремонтов по ряду объектов — трансформаторным подстанциям и линиям электропередачи.
Время шло. Уже поздно вечером они заявили, что у них есть свидетель, подтверждающий мое участие в хищении средств, и что они сегодня проведут очную ставку его со мной. Примерно в полночь из Пятигорской тюрьмы привезли бывшего энергетика колхоза «Заветы Ленина», а ныне — начальника районных электрических сетей, арестованного за какие-то дела по предыдущему месту работы. Нас свели вместе, задавали какие-то вопросы. «Очная ставка», как было громко названо это мероприятие, скорее всего, не дала ожидаемого результата. Начальника РЭС увезли обратно в тюрьму, а меня отпустили домой.
Моему возмущению не было предела. Что было делать? Ответить на это бранью? Или прибегнуть к хорошо знакомому старому приему: когда на Руси не хватает аргументов, в ход всегда идут кулаки. Нет, этого делать было нельзя, да и силы не в мою пользу. Возможно, меня специально провоцировали на поступки, которые потом можно было как лыко в строку присоединить к надуманным обвинениям. Но и молчать было нельзя. Безропотно согласиться с происходящим — значит отказаться от себя самого, от человеческого достоинства, чести и совести, от неукоснительного и священного права на самостоятельное мнение, каким бы оно ни было, на возможность свободно его высказывать. Хотя сегодня я уже понимаю, что ситуация не требовала мгновенной реакции. Во всяком случае, была возможность оставить какое-то время на выжидание, колебание, сомнение, определение выбора. Одним словом, от моего поведения в создавшейся коллизии зависело многое. За мной, я видел, установили слежку.
И я сделал следующую глупость, которую бы сегодня никогда не допустил. Я написал заявление лично первому секретарю райкома партии, в котором, описав все, что произошло, попросил, чтобы меня оградили от подобного рода эксцессов. Я просил назвать конкретные факты, по которым меня пытаются обвинить. «Но такими методами, — писал я, совершенно убежденный в своей правоте, — действовать нельзя!»
Мое нетерпение было подобно стреле, спешившей достигнуть цели скорее, чем затихнет колебание направившей ее в полет тетивы. Я отдал свое преисполненное гневных чувств заявление первому секретарю райкома КПСС Распопову. Тот черкнул на нем всего три слова: «Прокурору. Прошу разобраться». Прокурор к этой эпистоле добавил: «Приобщить к делу. Считать вмешательством в дела следствия».
Некоторое время спустя мне вручили постановление следователя об отстранении от должности и взяли подписку о невыезде. Получив такое решение, я понял, что мне объявили войну, что меня хотят изолировать от коллектива. Но противник из своих окопов высовываться не собирался. Хоть бы одним глазком увидеть, на кого он похож: на толстого буржуина в высоком черном котелке, на искривленного злобой фашиста в двурогой каске, на слепо преданного своему вождю хунвэйбина? Все расставил по своим местам его величество случай.
Как-то я стоял на привокзальной площади вместе с директором Кавминэнерго Колосовым и о чем-то с ним разговаривал. К нам подошел расплывшийся в улыбке Распопов. Он поздоровался с нами, по-барски похлопал меня по плечу и как бы невзначай поинтересовался:
— Что там тебя все какие-то мелочи одолевают?
Бывают ситуации, когда становится важным не то, что слышишь, а кто и как это произносит. Я неожиданно резко парировал:
— Никаких мелочей за мной нет и быть не может!