— Кому же служит эта девка? Самому Скитальцу?
Феор постарался припомнить разговор с Иммом о двух больших культах. Скитальцевы дети были безобидными, а вот другие, Ждущие…
— Ты сам был там? Кому они пели славу? — продолжил горячо расспрашивать он.
— Не был.
— А наши храмовники? Имм?
— Этих не допустила сама Палетта. Я уже тогда сообразил, что затевается какая-то грязь. Оттого и не пошел.
— Что с Крассуром?
— Ослеп. Лежит, в себя не приходит. Боюсь, если немочь не отступит, наемные его сварты и приказчики скоро растащат все то, что он нажил, а самого выставят на мороз.
— Где он сейчас?
— Увезли в княжий дом.
Феор закивал.
— Я видел, как туда поднималась толпа. Сожгут ведь, а перед этим выгребут все ценное.
— Там уже стоят две дюжины моих молодцев. Не пустят.
— А сама дружина сохранилась?
— С утра началась смута, стали разбредаться. Я сейчас как раз из гридницы, собирал сотников и дюжинных, обещал щедрую плату. Так бы и воротная стража ушла. Все в смятении, боятся за семьи. Хворых то там, то здесь находят.
Феор тяжело вздохнул.
— Значит, власти больше нет.
— А ты думаешь, для чего я тебя вызволил! Одного меня слушать не будут! — Кайни поднялся и выглянул в окно. — Ох, Хатран, укрепи сердца наши! Неужто я дожил до этого?! Как всех этих мудней удержать на месте? Они не хотят никого слушать. Люди вон разгуливают по городу и возносят пустые молитвы хрен знает кому. Начали искать виноватых! К реке лучше вообще не спускаться, там, в бараках, скитальцева нелюдь обретается. При мне тварь выползла из стога сена и бабу загрызла, так я ее топором!
— Много порченых?
— Десятки! Только вот одна обнадеживающая новость. Твой южанин-воитель весточку прислал. Со дня на день будет здесь.
— Тимпай? Хорошо. Поможет советом, подскажет, что делать. А пока выпускать из города никого нельзя. Вся зараза должна погибнуть тут.
Феор все никак не мог успокоиться. Он бы и сам сел на коня, но от слабости его сильно пошатывало.
— Поздно, друг мой. Не одной только Искры это проклятие коснулось. Весь север горит!
***
Рунгаром называли в древние времена общенародный совет, что властью своей едва ли не превосходил самого князя. Его скликали редко и только во второстепенных городах, где наместниками сиживала худородная знать, не принадлежавшая к семье Эффорд. Теперь же люд пришлось собирать и в столице.
Бревенчатый сруб Зала Мудрости этим вечером скорее напоминал рыночный базар в самый многолюдный день. Двери стояли настежь. Народу набилось столько, что едва можно было продохнуть. Принесли с десяток лавок, но места все равно не хватало — некоторым пришлось стоять или вовсе остаться на улице.
Из прежнего княжеского совета были только Феор и Кайни. Имм куда-то запропастился, у Ганса отняли язык, а Крассур еще не пришел в себя. Прочие уже обретались в златоносной ладье темноокого владыки Маны.
Явились на рунгар и недовольные крассуровские наемники, и немногочисленные раткаровы загривчане, и сварты из прежней глиняной дружины. Хмурили лбы и городские — люди владетельные, у которых сундуки полнились серебром, и люди знающие и толковые, чье слово могло оказаться полезным.
Все спрашивали, куда подевалась Аммия. Феор отвечал, что ей нездоровится. У княжьего терема теперь стояла дополнительная стража, дабы ни у кого не возникло охоты сунуть туда нос.
В первую очередь стали выбирать воеводу, но споры и перепалки о том, чьи заслуги выше и чей род достойнее, продолжались бы до самого утра, если бы не вмешался Феор, почувствовавший, что именно он должен собрать их волю воедино. Первый советник, до того не слывший гневливым, громко хлопнул по столу и рявкнул так, что опешил даже крикливый Кайни.
— Слушай все меня! Рядить вы никогда не перестанете! Воеводой будет Сивур, сын Раллы. Кто не согласен, вон из города! Удерживать не станем! А плату возьмите снегом, иного для таких мычащих телят не припасено!
— А кто ты таков, чтоб распоряжаться? — послышался из зала чей-то наглый голос.
— Регенствует теперь совет, а я его голова, самим еще Хавероном поставленная!
Кто-то принялся возражать, но его заткнули свои же. Людям нужен был хоть кто-то способный принимать решения. Свара давно всем надоела.
Сивур был единственным сотником, что остался от старого городского воинства. Еще полгода назад он руководил лишь дюжиной и только подавал надежды, но теперь иных командиров не сыскать. Это был высокий сварт с ревностно горящим взором карих глаз. Борода его еще не серебрилась сединой, а лицо не высушили ветра, но он был скор на ум и расторопен, да к тому же его хвалил сам Астли.
