Искаженное злобой лицо летевшего на них сварта показалось Старкальду странно знакомым. Сивые волосы, пробивающиеся из-под железной каски, нос с горбинкой. То был Кирлан!
Охваченные слепой яростью, с двух сторон кинулись на него искровцы. Тарм без труда отвел вверх рубящий удар, а Старкальд полоснул по бедру и случайно задел конский круп. Животное истошно заржало и взвилось на дыбы, скинув всадника, а потом, не удержавшись, рухнуло прямо на хозяина и придавило его собственной тушей. Глаза Кирлана выпучились, изо рта вырывались кровавые сгустки.
Сообразив, что с ним кончено, Старкальд побежал к своим. Рчар и Евор валялись в глубоком снегу и не вставали.
Непросто описать тот ужас, что овладел Феором, когда посреди ночи по скованной изморозью земле вдруг покатилось эхо раскатистого грома, и вся его бревенчатая клеть задрожала и заскрипела. Казалось, будто сам тысячелетний великан Хавьон явился из древнего сказания и принялся реветь и завывать на все лады, выплескивая вековую свою ярость.
С потолка из щелей меж толстенными досками посыпались ошметки земли, пламя масляной лампы дрогнуло и погасло. Феор зажал руками уши, но это не помогло. Звук проникал в самые кости, по голове будто застучали тяжелым кузнечным молотом. Он потерял сознание, а очнулся, только когда за ним явился мальчишка-посыльный, перепуганный так, словно увидел самого Ману. Он-то и вывел из поруба еще шатающегося первого советника.
Феор не узнал звеневший от шума и разноголосицы город. Стражи отчего-то рядом не оказалось. На улочках царил раздрай: всюду летела крепкая брань, неистово лаяли собаки, тут и там низовцы спешно запрягали сани или седлали лошадей, женщины носились с громким плачем и причитаниями. Хлопали калитки, гремели ставни, какой-то темный люд целой гурьбой, с оружием в руках, валил в сторону княжьего двора. Всадник в дружинном плаще стегал кого-то хлыстом и кричал «Куда?!». На снегу перед собой Феор различил брызги крови.
Посреди этой неразберихи стояла в стороне от дороги, в сугробе до самых колен, всеми забытая девочка лет десяти, укутанная в старое овчинное одеяло. Она не плакала и не звала мать, а только обводила творящийся вокруг хаос тем же непонимающим, полным затаенного ужаса взглядом, что и Феор. Нечто страшное пришло в город, пока он просиживал штаны в затхлом своем узилище.
Мальчишка окликнул его и припустил к пригорку, где располагался двор Кайни.
— Что случилось?! Что?! Говори же! — кричал ему вслед Феор, безуспешно пытающийся догнать его на больных, негнущихся ногах.
Тот качал головой и отмахивался, повторяя раз за разом:
— Беда! Беда!
Больше от него нельзя было ничего добиться.
Мальчишка передал его облаченным в кольчуги стражникам. Раздувая ноздри, они крепко сжимали длинные копья и внимательно следили, чтобы какой лихой человек не задумал подойти близко к хозяйскому двору. Разговаривать сварты тоже не желали.
— Нам наплели всякого, мы и не знаем, где правда, — пробормотал один из них. — Скоро хозяин придет. Он все скажет.
Феора завели в просторную общую залу и усадили поближе к потрескивающей поленьями печи. Тепло стало медленно расходиться по телу, выгоняя острые льдинки поселившегося там мороза. В громадных хоромах этих еще сохранялась частичка покоя, хотя челядинцы бегали зашуганные, а у кухарки явственно дрожали руки, когда она несла ему чашку с горячим питьем, от которого поднимался ароматный пар. У нее Феор и выпытал первые слухи о том, какая напасть обрушилась на город.
— Погибель пришла. Скиталец опять своих вызвырней стал кликать. Люд весь на Лысом холме собрался и пел славу Шульду вместе с монахами, и тут она нагрянула. Все полегли, как колосья на ветру. Многие после того и не встали больше. Другие встали, да человека в них признать нельзя теперь.
Девушка говорила тихо, маленькие синие глазки ее смотрели в одну точку, а руки теребили полы утепленного серка.
— Давно это было?
— Прошлым утром.
— Где же Кайни?
— Ушел еще затемно.
Она будто только вспомнила о грозном хозяине и поспешила упорхнуть в свою гремящую и пышущую паром обитель, оставив Феора одного. Пришлось ждать.
Гостевые комнаты Кайни отличались роскошным убранством. Толстяк наказывал слугам окуривать дом заморскими благовониями, и даже пахло здесь не копотью и овцами, а миррой, ладаном и шалфеем, будто в покоях великого теимского визиря.
Дубовая дверь с резными узорами, свечи в причудливых медных подсвечниках, шелковистые ковры, привезенные из южных пределов, настоящее ячеистое стекло в рамах — то была лишь малая толика его торжествующего богатства. Величественная, будто царский трон, печь была сплошь покрыта пестрыми рельефными изразцами. Полки ломились от дорогих ваз, алебастровых кувшинов с рисунками, серебряных украшений. Целый шкаф был полностью уставлен книгами в кожаном переплете. Стен едва хватало, чтобы вместить гобелены и писаные маслом картины на холсте. Такого искусства на севере не знали.
