Он очнулся и протер глаза, заслышав на княжьем дворе какую-то перебранку. Толстые оплывшие свечи едва разгоняли мрак в пропахшей табачным дымом опустевшей зале. Замызганный стол покрывали берестяные свитки, карты, чарки с недопитым медом. Сивур с вечера ушел в гридницу, и кроме самого Феора, ночевать здесь остался лишь Кайни, который крепко храпел под толстым одеялом в откуда-то взявшемся кресле.
Стараясь не разбудить умученных советников, в залу вошел сварт, но увидав, что Феор проснулся, прошептал:
— Там у южных врат … люди пришли…много. Человек сорок. Замерзают. Уходить не хотят, ложатся прямо в снег.
Тут же перестал сопеть Кайни.
— Какие еще люди? — не открывая глаз, спросил он. — Скажи толком!
— Не говорят они ничего! Стучат в ворота и плачутся! Жалко их. Может, пустить? Сгинут ведь.
Соляной король открыл заспанные глаза, бросил недовольный взгляд на Феора.
— Из деревень что ли столько набралось? — пробурчал он.
— Пойду, гляну сам, — сказал первый советник и стал накидывать на себя полушубок.
Голова его трещала от духоты и непрерывного гомона прошедшего дня, хотелось вдохнуть свежего воздуха.
В сопровождении нескольких дружинников, Феор выехал со двора. Лоскутное небо на востоке пронизывала багровыми стрелами занимающаяся заря, от нее загорались алыми отсветами верхушки сосен на том берегу и рдела сама гладь незамерзающей реки. В низинах все застлал сырой, сизый туман. Стояла удивительная тишь, и, глядя на укрытые снеговыми шапками домишки, от которых поднимались тоненькие струйки дыма, нельзя было и помыслить, что в городе пиршествует сама смерть.
Феор пытался сообразить, куда можно поселить новых беженцев. Он боялся, что едва пойдет слух, будто Искра вновь принимает нуждающихся, сюда хлынут целые орды голодных и хворых со всего севера, и зиму город не переживет.
С очередного пригорка стала видна башня, и первый советник невольно выбранился и тряхнул поводьями. Стража уже крутила ворот, распахивая громоздкий, блестящий окованным железом деревянный створ.
***
Вереница жавшихся друг к другу согбенных фигур, укутанных в заиндевелую овчину, толпилась на пятачке сразу за воротами под присмотром полудюжины дружинников. Они больше напоминали ходячие сугробы, чем людей. Едва глянув на этих бедолаг, первый советник смягчился — и сам бы не смог не пустить. Вид их был жалок: дрожащие, побелевшие, изможденные долгой дорогой. Он увидал женщину, что прижимала к груди ребенка, завернутого в мешковину — его синие губы были плотно сжаты, будто запечатаны зимним ветром. Рядом с нею не мог остановить сухого кашля старик с обмороженными ушами. Многие так устали, что и голов-то не поднимали. Ни лошадей, ни телег или фургонов, ни тачанок со скарбом у них не было — видно, все бросили в дороге.
К Феору подскочил мордатый сварт с синей повязкой командира воротной стражи. Глаза его беспокойно бегали.
— Добрый господин, уж больно жалко выглядели. Я послал мальчишку спросить, как поступить, но он куда-то запропастился и я решил…
— Да вижу я! — оборвал его Феор.
— Жену он все ждал с Собачьего двора, вот и пустил! — послышался смешливый голос с боевой галереи.
— Кто у вас главный? Откуда вы и кто такие? С Загривка? — громко окликнул Феор.
Никто ему не ответил.
Он сделал еще пару шагов к низовцам и возопил снова.
— Слушайте меня. Я — Феор, первый советник княжны Аммии, что правит Домом Негаснущих Звезд. Скажите, чьи вы люди, потом вас проводят к месту, где осмотрят, обогреют и накор…
Откуда-то с дальнего конца города донесся странный гул. Феор замер на полуслове и невольно попятился.
Он узнал звук. Это била вторжение стража у западных ворот. Только сейчас Феор увидал, что у ближайшего к нему мужа, низенького и костлявого, с жидкой бородкой, нет варежек, и палку он сжимает бурой ссохшейся дланью. Ветер отвел в сторону ворот его тулупа, и взору открылся здоровенный нагноившийся рубец на шее, с которого клочьями свисали полосы гнилого мяса.
Несколько лиц обратились к Феору, и от взглядов этих лишенных светоча жизни, полных затаенной бездны глаз у него пробежал холодок между лопатками.
Благое небо!
Все случилось слишком быстро. Среди толпы промелькнула фигура вестника. Он высоко воздел кривой посох, на который опирался, стукнул им оземь и заревел, пробуждая от оцепенения остальных. Ватага порченых вздрогнула, подняла головы, и немощь будто спала с них. С внезапной прытью, как по команде, они бросились на онемевших от ужаса дружинников.
Юнец, державший над головой масляную лампу, вскрикнул от того, что кто-то вцепился ему в руку. Веером брызнуло горящее масло, взметнулись языки пламени.
Началась сущая сумятица.
— К оружию! — проревел дозорный на стене и бросился к колоколу.
Воротины стали смыкаться.
