— Значит, обвиняемый не слишком медлил с вызовом вас на место происшествия?
— Да, не могу сказать, чтобы медлил.
— А когда вы прибыли, насколько я понимаю, он всячески старался помочь вам в выполнении вашей миссии?
— Да, должен признаться, что так.
— Он был крайне взволнован, не правда ли?
— Он показался очень расстроенным, но, должен сказать, от него слегка попахивало спиртным.
— Слегка?
— О да, самую малость. Я сказал ему об этом, а он говорит: выпил, мол, бренди перед самым нашим приездом, после того, как это случилось с Босменом.
— И вы были удовлетворены этим объяснением?
— О да, про него никак нельзя было бы сказать, что он навеселе. Я ведь уже говорил, что обвиняемый был вполне трезв и в твердой памяти.
— Когда вы прибыли, Босмена уже, конечно, увезли?
— По словам обвиняемого, скорая помощь и доктор только что уехали.
— Значит, сами вы не были свидетелем того, что пришлось пережить обвиняемому?
— Нет.
— Теперь, если верить вашим словам, сержант, обвиняемый был крайне смущен, когда говорил вам, что не дотрагивался до чайника и чашек с обеда?
— Да, я уже сказал об этом. Он казался очень расстроенным.
— Скажите, сержант, а можно ли из его поведения сделать вывод, что он пытался что-то скрыть? Подтасовывать карты?
Сержант не отвечал.
— Значит, он был абсолютно правдив, не так ли?
Сержант прикусил губу.
— Не могу сказать.
— Но, сержант, из вашего огромного опыта, — тут Тэрнер кашлянул, — вам, безусловно, известно, что когда человек очень взволнован, он склонен ошибаться в деталях? — Сержант нехотя кивнул. — Человек только тогда начинает отчетливо все вспоминать, когда успокаивается, не так ли?
Сержант пожал плечами.
— Я ведь уже говорил, что он был очень расстроен. Не мог же я знать, что у него на уме.
— Но когда обвиняемый рассказал вам позднее о том, как подхватил на лету стул, он был, конечно, спокойнее?
— Да.
— И когда вы указали ему на то, что прежде он не говорил про стул, он велел вам внести это в его показания?
— Да, велел.
— И сказал, что вы можете снять отпечатки с его пальцев?
— Да.
— И тогда он был вполне спокоен и уравновешен?
— Да.
— Надеюсь, вы не хотите сказать, сержант, что мистер Грант придумал это — относительно брошенного в него стула, — придумал уже потом?
— Нет.
Тэрнер попросил передать ему чашки и блюдца, и пристав тотчас принес их ему.
— Эти чашки вы видели в ту ночь на квартире у мистера Гранта?
— Да.
— Прошу вас внимательно осмотреть каждую чашку.
Сержант Клопперс принялся вертеть в руках чашки, а Энтони поочередно смотрел то на него, то на Тэрнера, недоумевая, какой последует за этим вопрос.
Присяжные были тоже заинтригованы.
Очень медленно, точно цедя слова, Тэрнер спросил:
— Можете ли вы обнаружить следы губной помады на какой-либо из этих чашек?
Слегка разинув рот, так что стали видны его белесые десны, Клопперс снова и снова вертел во все стороны чашки. Прошло довольно много времени, прежде чем он сказал с самым дурацким видом:
— Нет.
— Теперь передайте, пожалуйста, эти чашки присяжным, — с победоносным видом предложил Тэрнер и сел на свое место, а присяжные принялись с недоумением осматривать чашки.
Впервые с начала процесса Энтони немного приободрился. Так, значит, мир не всегда против него. И как это он упустил из виду такое важное обстоятельство? Интересно, что теперь намерен делать Тэрнер?
Тем временем присяжные потребовали снова пепельницу; двое-трое из них выбрали окурки, на которых отчетливо сохранились следы губной помады, внимательно их осмотрели и поднесли к чашкам.
Энтони недоумевал, почему до сих пор не зачитано заявление Босмена. Быть может, обвинение решило не выставлять его в качестве улики?
Он посмотрел на Стива, сидевшего неподалеку. Может, брат его вернется в Порт-Элизабет, так и не выступив на суде и не раскрыв роковой тайны!
Следующим свидетелем был эксперт по отпечаткам пальцев. Его показания ни на йоту не продвинули дела. Он заявил, что на стуле обнаружены отпечатки пальцев как Босмена, так и Гранта, и местонахождение этих отпечатков заставляет предполагать, что любой из них мог использовать стул в качестве орудия.
Затем вызвали констебля Бринка и тоже подвергли перекрестному допросу. Его показания совпали с тем, что говорил сержант. Он утверждал, что хотя чайник и был лишь слегка теплый, однако холодным его никак назвать было нельзя.
Наконец обвинение вызвало доктора Штейна.
И тут Энтони сразу понял, что надеждам его не суждено сбыться. Этого свидетеля только затем и вызвали, чтобы зачитать заявление Босмена. Правда, он помогал доктору Манро при операции. Но его показания по этой части никого не интересовали. Факт смерти был установлен и отнюдь не оспаривался защитой.
Его показания должны были перевернуть весь ход процесса. Они могли перевернуть и всю жизнь Энтони. Ведь если суд решит принять к сведению заявление Босмена, придется выставить Стива в качестве свидетеля.
— Вы — частный хирург, живущий при больнице? — спросил Блер.
— Да. — Высокий красивый молодой врач явно волновался, как если бы ему ни разу не приходилось давать показания.
