– Это война – трагедия, Гольяс. Но посмотри! Множество душ очистилось, множество людей познали, как надежда может вдохнуть в них жизнь. Отныне каждый рабочий, каждый солдат и каждый учёных муж знает, во что он верит.
Разум Куовы тотчас же ухватился за упоминание веры и вытолкнул из памяти подсказку. Некоторым людям стоит напоминать, ради чего они жили и боролись.
– Помнишь, ты говорил, что вера в Кашадфане умерла?
В глазах Гольяса отразилось страдание.
– Никто не просил…
«Так ли это? Разве не ты сетовал на несправедливость вокруг, обличая бесчестных чиновников и смеясь над отчаявшимися что-то изменить стариками? Как удивительно люди мыслят порой…»
– Я понимаю, какое отчаяние, Гольяс, охватило тебя. Ты боишься, что совершил ошибку, открыв передо мною дверь. Но пойми: нельзя освободиться от оков, не содрав кожу на руках.
– Но о том и речь, Калех! – воскликнул Гольяс и опять закашлялся. На ладони его появилась свежая кровь. – Теперь эти люди поклоняются тебе. Они будут рады, если
Его лицо покрылось красноватыми пятнами. Куова будто почувствовал, какую боль испытывает его друг. «И всё же…»
– Они поклоняются слову, которое я несу. Истине, на которую я открыл им глаза. Больше не будет алчных жрецов и лживых проповедников. Все эти храмы – памятники тщеславия, и воля Спасителя на то, чтобы они были уничтожены. Взамен я отстрою заново разрушенный зиккурат, первый храм истинной веры.
На ореховых глазах библиотекаря выступила влага.
– Я не знаю, что ты за человек… И, стало быть, никогда не знал.
«…колдун из далёкой древности или переродившийся Спаситель?» – вспомнил он давнюю шутку, но уже без улыбки.
– Я не стану лгать тебе, утверждая, будто бы ничего не скрывал от тебя. Однако же я не утаивал от тебя самого важного. Я видел ужасные вещи, Гольяс. Узри ты это, и понял бы, почему мне никак не найти покоя. Поэтому мой долг – призвать народ Кашадфана к единству перед ликом той тьмы, что грядёт. Перестань мучить себя самообвинениями, ведь и благодаря тебе у этого мира появился шанс.
«Но и этого ты не просил, правда?»
– Этот мир так жесток… Заслуживает ли он спасения?
– Любая душа заслуживает спасения, Гольяс. А в мире душ… Неужели ты ничему не научился? Я столько раз говорил, как важно верить не в недосягаемую святость, а в опору ближнего. И сейчас ты отрицаешь эту веру?
«Зачем я продолжаю мучить его? Он и так готов признаться».
От этих слов Гольяс вздрогнул, его дыхание участилось. Он едва не задохнулся, но на удивление быстро оправился и глухо застонал.
– Я знаю, что моя слабость огорчает тебя. Прости меня за это.
– Это не твоя вина. Ты слишком сильно устал.
«Осознание этого ранит. Даже мои силы не вечны…»
– Спаситель милостивый, как же всё изменилось… – Библиотекарь глубоко вздохнул, а затем из последних сил подался вперёд. – Позаботься об Ионе, но молю тебя, Калех, огради его. Что бы ты ни задумал, огради его от этого.
– Я не могу тебе отказать. Обещаю, что исполню твою просьбу.
Словно ему мало было данного обещания, Гольяс вцепился в одежду Куовы и подтянулся к нему. Руки библиотекаря дрожали: силы стремительно покидали его тело. Он посмотрел на Куову – и широко распахнул глаза, как будто к нему снизошло величайшее откровение.
– Многих пророков настигла кара за то, что они решили занять места богов… Не поступай так. В конце концов истина выскользнет из пальцев… покинет сердце…
«Тогда придёт и мой черёд».
– Не тревожься об этом, друг мой, – тихо сказал Куова. – Я знаю, чего боги ждут от меня.
Гольяс разжал пальцы и опустился на подушку, прикрыл глаза. Затем еле слышно прошептал:
– Наверное, это очень приятное чувство…
Он тихо вздохнул, и тут его голова качнулась в сторону и застыла – словно заводной механизм, прошедший полный оборот ключа. Губы его сжались, грудь перестала вздыматься. Комнату наполнил стойкий запах целебных трав.
С неподдельным ошеломлением Куова смотрел на мёртвое лицо Урнунгаля Гольяса – человека, который успел стать ему другом в новом мире.
Он стёр большим пальцем покатившуюся по левой щеке слезу и медленно поднялся на ноги. И покинул дом.
На улице протяжно прозвучал клаксон, точно звонок в театре между антрактами.
В кабинете комиссара в очередной раз повисла тишина. Уршанаби и полицейские, словно сговорившись, молча смотрели куда-то в центр комнаты.
Тихо было и в коридоре. День близился к концу. Радио замолкло, и до уха не доносились даже звуки шагов. Прогорела и последняя сигарета, зажатая в пальцах комиссара.
– Ходили слухи, что вы погибли при эвакуации, сударь Уршанаби, – сказал комиссар, сминая окурок о дно пепельницы. – Потому нам нужно было убедиться, что ваше появление во Фларелоне – не простое совпадение. В связи со всеми этими… событиями на вашей родине, приходится перепроверять любые сведения.
Он стукнул себя пальцами по лбу и растёр ладонью лицо. Уршанаби решил, что тот одёрнул себя из-за бессмысленных или нежеланных слов, однако он и сам не знал, какие слова хотел бы услышать.
