Я растерянно оглядываюсь. Люди, приехавшие раньше нас, все еще здесь. Этот приемный покой – действительно настоящее преддверие ада. Люди проводят здесь долгие часы в тоске и страхе перед неизвестностью, без еды, в твердом, как доска, кресле.
Медсестра ведет меня через главный вход, забирает мешок, похожий на мусорный, с вещами Фран, а потом мы долго идем длинными коридорами.
Сердце у меня сильно колотится. Даже не знаю, что я скажу Фран, потому что хоть я и сержусь на нее за то, что она меня так напугала, еще больше я сержусь на себя – потому что не заметила, как ей плохо.
– Она очень слаба, – говорит мне медсестра, когда мы входим в служебный лифт, – попытки суицида медикаментозными средствами серьезно нарушают работу организма, и ей придется остаться здесь еще на несколько дней. Но ее жизнь вне опасности.
– Спасибо…
– Это вы ее обнаружили?
– Да, когда пришла кормить кота, потому что она должна была уехать в командировку. Я действительно не знаю, в чем причина, не видела, как это произошло.
– Так часто бывает, – говорит она мне сочувственно, – никто так умело не скрывает свое состояние, как человек в депрессии.
Неужели я настолько слепа? У Фран не было абсолютно никаких симптомов депрессии, ни малейших, как и чего-то необычного в поведении, за исключением, может быть, того вечера, когда она выпила лишнего… Я чувствую себя полным ничтожеством. Не знаю, можно ли было это предотвратить, но я могла хотя бы сказать ей, что рядом, что она не одна.
– Не корите себя, – говорит мне медсестра, словно читает мои мысли.
Наверное, для нее в этой ситуации нет ничего нового.
– Вы сделали главное – оказались рядом в нужное время. Когда вашей подруге станет лучше, она вас поблагодарит.
– Мне не нужна благодарность, я…
Голос у меня срывается от рыданий.
– Я только хочу, чтобы она знала – она необыкновенная!
Медсестра отвечает мне улыбкой, и дверь лифта открывается.
– Вы сможете сказать ей это сами. Пойдемте, нам туда.
Мы идем еще по одному длинному коридору. В приемном покое ничем не пахло, а здесь стоит резкий запах лекарств: Бетадина, йода и дезинфицирующих средств, которые бьют в нос и вызывают тошноту.
Она останавливается перед одной из дверей, стучит и входит.
– Добрый день, мадам Бюисоннье. Здесь ваша подруга, и могу точно сказать: она счастлива, что вы вне опасности. Я вас оставляю, если что-то понадобится, зовите.
Она выходит, закрыв за собой дверь. И я остаюсь наедине с Фран.
На ней больничная рубашка из тех, у которых на спине разрез, а к левой руке тянется капельница. Мне странно видеть ее такой. Она бледна и выглядит очень хрупкой! Я все еще не могу поверить, что она такое сделала.
Несколько долгих секунд мы смотрим друг на друга, не произнося ни слова. Может быть, она думает, что я сильно на нее сержусь, и это правда, но у меня нет ни малейшего желания читать ей мораль.
– Ку-ку…
Лицо у нее искажается, и она начинает плакать.
– О, Марни, я так жалею, что это сделала…
Фран!
Я бросаюсь к ней и крепко прижимаю к себе.
– Все будет хорошо, я здесь. Обещаю, все будет хорошо, я тебя не брошу.
Она плачет, я тоже. Со стороны, наверное, выглядит глупо, но нам наплевать.
– Ты нашла письмо? – спрашивает она, как будто это сейчас самое главное.
– Да…
– И прочла?
Я улыбаюсь, откидывая ей со лба мокрую от слез прядь волос.
– Я попросила его перевести. У меня в школе второй язык был немецкий…
– Пакита – мое настоящее имя.
– Думаю, я поняла. Ты не любишь свое имя?
– Дело не в этом… Пакита – это маленькая девочка, которая не умела говорить «нет»; это она стала толстой, потому что не могла вовремя отодвинуть тарелку; это она просто хотела, чтобы родители ею гордились, и даже помыслить не могла чем-то их расстроить; это ее долгое время травили, это над ней издевались; ею пренебрегали, предпочитая ей ее подруг…
– О, Фран, дорогая моя…
Я смотрю ей в лицо, охватываю взглядом ее большие карие глаза и спутанные белокурые волосы – никогда еще она не выглядела так трогательно. Сейчас я готова на все что угодно, лишь бы ей стало лучше.
– А Бюисоннье – твоя настоящая фамилия?
– Это фамилия Фреда, я попросила у него разрешения оставить ее, когда мы разводились. Моя настоящая фамилия – Контрерас.
Я смотрю на нее, и меня переполняет безграничная любовь – да, именно это чувство я к ней и испытываю. Огромная любовь – как к сестре. Которой у меня никогда не было.
– Ты сама хочешь рассказать родителям или лучше мне?
Она закрывает глаза, как будто только сейчас до конца осознает, что наделала.
– Нет… Им через неделю улетать с моей сестрой в Венесуэлу, и я не хочу нарушать их планы. Они уже десять лет не были на родине.
– Никогда бы не подумала, что у тебя венесуэльские корни.
– У меня очень светлая кожа, а волосы и брови я крашу. Почти полная иллюзия натурального блонда… В детстве волосы у меня были цвета воронова крыла, и я поклялась себе, что, когда вырасту, буду похожа на моих кукол Барби. Только забыла сбросить парочку килограммов…
Я грустно улыбаюсь, потрясенная тем, что в детстве она дошла до полного отрицания себя.
– Хочешь рассказать мне что-нибудь о том, что с тобой произошло?
