— Это вы похоронили Пепельноволосого. Это был он или же кто-то другой?
Те, перебивая друг друга, начали рассказывать, что никогда живого Пепельноволосого не видали, потому не могут ни отрицать, ни подтвердить то, что убитым человеком был ни какой-то ворожей с Вороньей Горы, но именно князь Голуб.
После того приказал Даго бросить в левую сторону от норманнна еще одно копье!
— Нет у тебя, Гизур, доказательства правды, — заявил он. — Одно лишь точно, что на Вороньей Горе ты убил какого-то старика.
Даго поднялся со своего места и так обратился к собранным в круге:
— Наши права сурово карают человека, который убивает другого не ради собственной обороны, но из жажды наживы или же ради собственного удовольствия в убийстве. Наши права разрешают убийство того, относительно которого будет вынесен приговор рода или племени. Имел ли ты, Гизур, приговор народа, позволявший тебе убить человека, даже если тебе он показался князем Пепельноволосым?
— Я сделал это ради добра народа.
— Но ведь никакое народное собрание пока что не вынесло смертного приговора князю Голубу. Тебе можно было лишь поймать его и привести сюда, чтобы народ его судил. Ты этого не сделал. Почему? Или ты опасался, что этот пойманный вовсе не Пепельноволосый, и ты не получишь награды? Я повел люд га борьбу за свободу, мы собирались осаждать Гнездо, а тех, кто в нем прячутся, осудить по древнему обычаю. И вот ты лишил нас того, если сам по себе, только ради награды убил Голуба. Или же, сам по себе, ради собственного удовольствия убил невинного старика, в котором усмотрел Пепельноволосого. Правителя нельзя убивать ни ради собственного удовольствия, ни ради награды, но только лишь по воле и по приговору народа. Бросьте же в левую сторону и третье копье, ибо плохо Гизур сделал, если убил князя Голуба. И столь же плохо поступил, если убил кого-то другого. И эти три копья с левой от тебя, Гизур, стороны означают, что народ приговорил тебя к смерти.
Тот начал было что-то кричать, но толпа в круге и за его пределами похвально начала бить в щиты и радостно вопить, ибо ничто так не возбуждает и не радует людей, как надежда увидеть чью-то смерть во имя права. Тут же несколько воинов подбежали к Гизуру, связали и сунули в рот тряпку, чтобы не вымаливал тот себе милости.
Теперь Даго обратился к тем четверым, которые поймали Гизура:
— Как я узнал, вы обычные разбойники, что таятся по дорогам. Вы бесправно носите белых птиц на щитах, ибо те, кто любят волю, не грабят по дорогам, но находятся со мной. Вы поймали Гизура и привели его ко мне, ожидая награды. Так ли это?
— Так, господин, — ответил старший из четверых.
Тогда обратился Даго к собравшимся в круге:
— Должен ли я быть щедрым или же скупым?
— Щедрым! — закричали в ответ.
И ответил на это Даго:
— Нет у меня собственных денег или собственного золота, а все, что у меня имеется, принадлежит народу. Посему, дам я награду не от своего, но из вашего богатства. Если буду я щедрым, тогда не получите оплату в течение месяца. Если же буду я скупым, тогда не получите только недельной оплаты. Скажите же мне еще раз: должен ли я быть щедрым или же скупым?
— Скупым, господин! — заорали все.
Кивнул Даго в знак согласия и призвал к себе этих четверых.
Когда же те подошли к Пестователю совсем близко, и когда их глаза встретили его холодный взгляд, когда увидали они сверкающую у него на челе святую Андалу, когда отблеск его панциря на мгновение замерцал в их глазах, испытали они страх и то, что называют величие, которые и заставили их опуститься на одно колено.
— Есть два вида высочайшей награды, — обратился к ним Пестователь, беря мешок, что был подвешен к его белому поясу. — Можно получить кусок золотого украшения. Но можно и получить наивысшую награду, которым является право покарать осужденного убийцу.
Сказав это, бросил Даго под ноги этим четверым четыре куска золота. Трое жадно схватили их, а вот четвертый поднялся с колен, схватил точащее из земли копье и вонзил его в грудь Гизуру.
Вскрикнули собравшиеся, но тут же умолкли, поскольку норманнн умирал в страшных мучениях и ужасно стонал. Им не хотелось хоть капельку потерять из его мук, ибо вспомнились им сожженные Гизуром вёски и плач женщин, которых отправляли на продажу в Юмно.
Когда же тот умер в полной тишине, Даго вынул свой меч и отрубил норманнну голову. Затем он повернулся лицом к собравшимся и начал кого-то разыскивать взглядом.
— А где этот Мсцивой, который желал зваться «людом»? — спросил он наконец.
— Тут я! — закричал Мсцивой и подошел к Даго.
Тот же слегка усмехнулся и, указывая на голову Гизура, сказал:
— У нас не было возможности испробовать твое мужество. Теперь же я даю тебе оказию. Возьмешь тряпку, замотаешь в нее голову Гизура и отвезешь в Гнездо. Там бросишь ее под ноги Хельгунде со словами: «Это тебе подарок от народа».
Мсцивой побледнел от страха.
— Она прикажет меня убить.
Пестователь презрительно сплюнул.
