Время было не позднее — восьмой час. На кухне как раз аппетитно пахло чем-то съедобным, доносившиеся оттуда веселые голоса соседей по блоку напомнили, что жизнь в общежитии, в общем-то, одним Хансеном не ограничилась. Это придало сил и уверенности в себе. Правда, не настолько, чтобы сразу пройти в комнату, нет, Андресс помыл руки, заглянул на кухню в поисках ужина, занял себя этим еще на какое-то время. И лишь потом, поблагодарив сегодняшнего шеф-повара за замечательные блюда, он прошел к себе. Его, видимо, не ждали: Хенрик сидел за столом, подогнув под себя ноги, приспустив очки на нос и нацепив на голову ободок, из-под которого смешно топорщились непослушные волосы, и грыз карандаш, решая, судя по разбросанным линейке, калькулятору и циркулю, математику. То, что Хенрик был до сих пор жив, конечно, огорчало, но его сосредоточенный вид и свежий воздух в комнате смягчали расстройство почти до нуля.
— Как погуляли? — оторвавшись от работы, улыбнулся Хансен, приветствуя соседа непринужденным взмахом руки. — Чего делали? Целовались?
— Заткнись, — чувствуя, как Вселенная, вновь избежав Апокалипсиса, расставляет все на положенные места, без особого энтузиазма огрызнулся Андресс.
— Неужели все так плохо? — искренне удивился Хенрик, не обращая никакого внимания на тон Йенсенна.
— Нет, — тот выложил на стол необходимые учебники, тетради и письменные принадлежности, собираясь тоже заняться домашкой.
— Ты не сядешь за уроки, пока не расскажешь все в подробностях! — обиженно заявил Хансен, подскакивая к столу Андресса.
Тот смерил его скептическим взглядом и, проигнорировав столь громогласное заявление, раскрыл учебник английского, вчитываясь в задание, которое необходимо было выполнить. Сложность была невысока, а посему он, стараясь не обращать внимания на вопли Хенрика и его попытки физически помешать выполнению упражнения, принялся записывать ответы в рабочую тетрадь. Но он не учел одного, несомненно, крайне важного факта. Это был Хенрик Хансен.
Когда руками Хенрик бесстыдно залез под рубашку, мягко изучая нежную кожу кончиками пальцев, Андресс почти не удивился. Но когда тот, непозволительно приблизившись, опалил дыханием шею, проводя по ней влажным языком, оставаться безучастным стало просто невозможно. Андресс как можно резче съездил острым локтем Хансену по ребрам, отталкивая его от себя, и возмущенно окинул гневным взглядом.
— Не смей ко мне прикасаться, — такого льда в его голосе Хенрик не слышал уже очень давно.
Он отступил, глупо улыбаясь, но когда Андресс вновь вернулся к работе, немного растрепанный после приступа гнева, незаметно подобрался ближе. Робким прикосновением, Хансен приподнял прядь его волос, чувствуя, какие они гладкие и мягкие, совсем не как его собственные жесткие прядки, не желавшие ни при каких условиях лечь в чуть более упорядоченный беспорядок. Йенсенн смолчал, продолжая терзать бумагу, но его спина ощутимо напряглась, из-за чего Хенрик решил не спешить переходить к чему-то новому, давая Андрессу время привыкнуть. Лишь после того, как тот расслабился, он опустил руки ему на плечи и легко сжал. Андресс дернулся, но, убедившись, что отставать от него так легко не собираются, вырываться прекратил, позволяя продолжать нехитрые манипуляции.
Воспользовавшись милостью богов, Хансен спустил руки еще ниже, теперь уже пытаясь перебраться со спины на грудь, но стул с высокой спинкой не позволял быть достаточно настойчивым, да и Андресс плотно прижал руки к телу, не позволяя двигаться дальше. Тогда Хенрик, ласково проведя по спине в последний раз, убрал руки, опускаясь на колени сбоку от Андресса, теперь увлеченного уже математикой. Ручки стула, конечно, выступали в роли некоторой защиты от посягательств, но обойти их оказалось легче, чем сломать карточный домик, так что Хенрик очень быстро получил доступ к телу Йенсенна, а тот даже не стал сопротивляться. Осмелев, Хенрик снова пробрался под рубашку, в этот раз сопровождая свои действия расслабляющим массажем, и Андресс почему-то не смог его оттолкнуть. Он устало отложил ручку в сторону и, развернувшись вполоборота, серьезно взглянул на Хенрика, так и не снявшего с себя этот дурацкий ободок. Глаза в глаза, а потом, как разрешение, Йенсенн стащил с вечно растрепанных светлых волос глупый аксессуар.
