Мэттью Уильямс с детства был скромным и незаметным мальчиком. Он любил своих родителей, был очень послушным и покладистым, тихим, задумчивым и невероятно добрым. Сверстники предпочитали не замечать ребенка, которому жалко было таскать кошку за хвост или собирать светлячков в банку, они не звали его играть вместе с ними, да и он не стремился оказаться в шумной компании, предпочитая сидеть где-нибудь в тени и читать книжки, усадив рядом плюшевого медведя, с которым никогда не расставался. Мэттью часто приносил домой вывалившихся из гнезда птенцов, брошеных котят, даже побитых дворняг и пытался их выходить. Родители, конечно, были против такой антисанитарии и ругали Мэтта, но он настойчиво продолжал возиться с несчастными созданиями, таская из дома лекарства. Казалось бы, ему на роду начертано стать если не ветеринаром, то врачом, однако родители, люди обеспеченные и желающие сыну комфортной жизни, решили иначе, еще в школьные годы сломав крылья мечте своего сына. Нагрузили, отдав в частную школу с повышенными требованиями к знаниям, пристроили в музыкальную — на занятия по вокалу, и не осталось у Мэттью времени на то, что было ему действительно интересно. Так и вышло, что спустя несколько лет Мэтт отправился в Японию поступать в престижный и недешевый колледж «Кагами», чтобы освоить премудрости сферы туризма — а вовсе не за глубинными знаниями по естествознанию.
Но одно дело — не позволить мечте воплотиться в реальность, и совсем другое — изменить характер и взгляды на мир. Мэтт по-прежнему оставался мягким тихим мальчиком, немного медлительным, слишком, наверное, скромным, робким, неуверенным; очень умным, но замкнутым, практически незаметным в обществе сверстников; казалось бы, бесполезным, если бы не его уникальная доброта, открывающая такое огромное сердце, в котором найдется место каждому. Каким-то чудом — имя которому Альфред Джонс — он оказался в драмкружке, среди самых незаурядных и интересных людей, каких Мэтт когда-либо встречал. Они бы ему не понравились, если бы он оценивал со стороны: все-таки взрослые парни, ставящие сказки для детей, наряжающиеся в юбки, не скрывающие нетрадиционную ориентацию, иногда слишком шумные и излишне буйные — это не те друзья, которых он себе представлял, но Мэтту посчастливилось оказаться в гуще событий, стать участником этого коллектива — и он не смог не полюбить их.
Сказать, что все прошло гладко, — солгать. Ему было весьма сложно побороть природную скромность и выйти на сцену, однако именно занятия вокалом в детстве помогли справиться с этой неприятностью. Появился повод поблагодарить родителей, хотя он и так не держал на них зла и обид: они просто желали ему добра, Мэттью все понимал и по-прежнему трепетно любил отца и мать. Другая проблема нарисовалась значительно позже, когда Мэтт уж было решил, что нашел свое место в жизни. Проблема гораздо более страшная и, казалось, неразрешимая, ибо он не обладал достаточной дерзостью, уверенностью, смелостью, наглостью и силой, чтобы ласково послать человека куда-нибудь далеко-далеко и надолго. Проблема по имени Франциск Бонфуа.
***
— Matthieu, le b'eb'e^2, устал? — Бонфуа, на французский манер коверкая имя Мэтта, невесомо провел руками по его плечам, заставив вздрогнуть. — Можем устроить перерыв.
— Я в порядке, не беспокойся, — натянуто улыбнулся Уильямс, чуть вжимая голову в плечи.
— Ну что ты, не стоит стесняться! Я же вижу, как ты напряжен. Все равно они репетируют свои сцены, мы здесь не нужны… — уже крепче сжимая плечи, упорствовал Франциск. — Давай проветримся немного, тут так душно.
— Но ведь Артур сказал… — робко попытался возразить Мэтт, мысленно взывая о помощи в упор не замечающего его Альфреда.
— Артур вообще у нас любит поговорить, — перебил его Франциск. — Ну же, не заставляй меня страдать…
— Я вовсе не собирался… — Франциск нашел именно ту «болевую точку», давление на которую Мэттью вынести не мог: он не хотел никому причинять неудобства, а уж страдания — тем более. — Думаю, если мы не задержимся, никто даже не заметит.
— Ну, а я что тебе говорю? — победно улыбнулся Бонфуа, быстро смекнув, в чем тут дело, и доверительно приобняв поднявшегося с места Мэтта за плечи. — Какой же ты правильный, Matthieu… — это прозвучало бы даже нежно, будь сказано кем-то другим.
