Феликс сам не заметил, как оказался перед лестницей, ведущей на крышу. Ему еще в первый день пришлось наизусть вызубрить все правила «Кагами», а потому он прекрасно знал, что, вообще-то, крыша — закрытая территория, и учеников туда не пускают. Но чем черт не шутит? Почему-то он ведь пришел именно сюда. Лукашевич неуверенно встал на первую ступеньку, слушая сквозь приглушенную этажами бесконечную болтовню учеников отчетливый скрип. Деревянная? Это было как минимум странно: в довольно старом каменном здании, где все лестницы — монолитные плиты, одна, ведущая на запрещенную территорию — из дерева. Феликс пожал плечами и продолжил свой путь, вскоре оказавшись перед тяжелой дверью, что, собственно, и мешала нарушать правила. Ни на что особо не надеясь, он легко толкнул ее от себя и залип на несколько секунд, наблюдая, как узкая полоска света постепенно превращается в бесконечное серое небо. Ветер, подхватив опавшие листья с деревьев парка внизу, игриво растрепал светлое каре, утягивая отдельные прядки вдаль, за собой, рисуя на красивом лице восхищенное удивление.
Феликс осторожно шагнул наружу, оглядываясь по сторонам. Крыша была пуста. Но кто-то ведь открыл ее? Или просто забыл закрыть за собой, — так себя успокоив, он подошел к краю, чувствуя, как усилившийся ветер стремится и его, словно лист, подхватить и унести куда-то в неведомую страну опавших листьев, спасти от безнадежного холода, что с каждым днем надвигается все больше и больше, вырвать из цепких объятий зимы. Взгляд сам собой упал на две маленькие фигурки внизу, которые, что-то обсуждая, как ни в чем не бывало обедали на одной из скамеек возле уже не работающего из-за холодов фонтана. Захотелось подойти еще ближе, довериться шуму крови в ушах, освободиться. Освободиться от бесполезной жизни, единственное счастье которой, прежде чем быть украденным, само от него отказалось, от давления свинцового неба, нагнетающего дикую тоску по солнечному дому, по золотым полям с пшеницей, по зеленым лугам, раскинувшимся бесконечным покровом перед сумрачными лесами, полными дикой природой, от воспоминаний, что когда-то все было не так, что не нужно было ни о чем волноваться и беспокоиться: просто есть целыми днями соломку, рассказывать что-нибудь Торису, слушая его нудную болтовню, и не знать, что этому придет конец, наивно верить, будто такая жизнь будет длиться вечно. Отступив от пропасти под ногами, от которой паренька отделяла невысокая ограда, на несколько шагов, Феликс поспешил отогнать столь непривычные мысли. Что за ностальгия на него вообще нашла? Знал, в конце концов, под чем подписывался, когда соглашался на «просто друзья». Он улыбнулся, разгоняя тоску, и глубоко вдохнул, полностью наполняя легкие прохладным ноябрьским воздухом. И на что он все еще надеется? Почему не выкинул Лоринаитиса из головы, как сделал бы с любым другим на его месте? Хватит уже цепляться за прошлое, его не воротишь. Пора бы и отпустить.
Бросив на серые небеса прощальный светлый взгляд, Феликс, запустив ладонь в волосы, поспешил покинуть крышу, скрыться в тепле, тишине и уюте полупустой во время обеда школы. У него были свои способы избавления от тоски, и эти способы сейчас вели его, время от времени корректируя маршрут. Лучше было поспешить, ведь от часа обеденного перерыва осталось немногим больше половины. Феликс сбежал по лестнице, заглянул в учительскую, обнаружив там что-то обсуждавших учителей математики и обществоведения, тут же смолкших, стоило ему нарушить их уединение, затем пошел в столовую, но и там нарвался лишь на недоуменные взгляды других учеников, потом — в общежитие: в холле нашел нужные циферки на объявлении, без труда вычислил этаж, остановился перед блоком-комнатой. А если сосед откроет? Впрочем, он, кажется, был в столовой. В тихом закутке раздался громкий, кажущийся решительным, стук. За дверью, после подозрительного звона и заковыристых выражений на немецком, послышались шаги, а потом — та отворилась.
— Феликс? — сказать, что Гилберт был удивлен, значит, ничего не сказать. — Ты чего здесь?..
— Учитель Байльшмидт, — долгий говорящий взгляд из-под пушистых ресниц, очаровательный румянец на щеках и язычок, ловко скользнувший по пересохшим губам.
— Что? — мозг спешно засобирался в отпуск, и Гилберт чуть покраснел, глядя на прекрасное хрупкое создание, беззастенчиво соблазняющее его одним своим существованием.
Феликс ответил уже немного затуманенным взглядом и легкой полуулыбкой, неуловимо приблизился к Гилу, приподнимаясь на носочки, чтобы уменьшить разницу в росте, и сладко поцеловал мягкие бледно-розовые губы. Ловко раздвинув их язычком, Феликс проник в рот Гилберта, лаская его изнутри и одновременно начиная слегка поглаживать его пах. Гил застонал в поцелуй, через силу отталкивая Феликса от себя. Он тяжело дышал, его губы покраснели, но в глазах плескалась решимость.
— Не стоит, — Байльшмидт покачал головой, проводя по губам тыльной стороной ладони.
— Чего? — Феликс слегка опешил, недовольно, как кот, согнанный с пригретого места, глядя на Гилберта.
