— Кофе, сигареты? — заглянув к Феликсу в ванную комнату, предложил Гилберт, с удовольствием отмечая, что на бледной коже отчетливо видны следы недавнего безумия. — На уроки ты все равно уже опоздал.
— Чай, — сполоснув лицо ледяной водой, пробормотал Феликс, оглядывая помещение в поисках полотенца.
Гил кинул ему свое, снятое с шеи, и вернулся на кухню, разливать по чашкам горячий напиток. Лукашевич вытерся и взглянул на свое мокрое после душа отражение. Волосы потемнели на несколько тонов от воды и, конечно, уже не облепляли голову, как под прямыми струями, но все равно торчали не самым приятным образом. На шее и плечах осталось несколько засосов с кровоподтеками, губы краснющие, а глаза со все еще не сошедшей пленкой возбуждения — шальные, игриво-зеленые. Зато это реальные доказательства того, что у него действительно кто-то есть. Неважно, что случилось на самом деле, важно, что показалось остальным. Как старый фокус с птицей в клетке^1: на самом деле есть лишь два отдельных рисунка, никто не неволил бедное пернатое.
— Ну, и что же у нас стряслось? — Байльшмидт стоял, опершись о кухонный столик, и потягивал холодное пиво. — Великий я выслушаю тебя, так и быть.
— Тебе, типа, тотально поговорить не с кем? — прямо выдал Феликс, заставив Гилберта подавиться напитком.
— Ха! Я настолько велик, что мне не нужны разговоры! — храбрясь, неуверенно выдал тот.
— Типа, угадал, — хихикнул Феликс. — Ну, так что же у нас стряслось? — передразнил он.
— Иди ты! — отмахнулся Гилберт, переводя взгляд с соблазнительно устроившегося за столом Феликса на окно. — Я… с другом поссорился, — решив пока опустить часть про Ваню, как что-то слишком личное, поделился он.
— С другом? — чуть скептически хмыкнул Феликс. — Из-за чего?
— Да, с другом, — нахмурился Гил, едва заметно краснея: нет, подростком он, конечно, засматривался на Родериха, но сейчас? — Я подкатывал к его жене. Но ты сам видел — она красотка, как можно отдать такую девушку этому очкастому зануде?
— Видел? Это, типа, Элизабет, что ли? — Феликс направил взгляд вправо вверх, вспоминая. — Она замужем?
— Вот и у меня такая же реакция была, — кивнул Гил, — особенно на то, кто является ее муженьком, — он бросил на Лукашевича мимолетный взгляд и, смутившись, поспешил отвести его. — Родерих, можешь себе представить?
— И за что ему такое тотальное счастье?.. — Феликс задумчиво покрутил прядку волос на пальце. — И он твой друг, с которым ты поссорился? Эта пафосная задница?
— Вдвойне хреново, — Гилберт страдальчески закатил глаза.
— Ну, так и быть, кое-кто великий согласен тебе помочь, — ухмыльнувшись, Феликс прикрыл глаза, наслаждаясь моментами своего величия.
***
За десять минут до окончания уроков Феликс покинул пристанище Гилберта с довольной улыбочкой на лице. Он чувствовал себя как минимум Джимом Мориарти с его гениальными преступлениями, как максимум — одним из авторов сценария «Санта-Барбары». Убедить Гилберта в действенности метода, конечно, было трудновато, но он мастерски справился с этим препятствием приемом «хуже уже точно не будет» и вот теперь, напоенный чаем, накормленный холостяцкими бутербродами и крайне довольный собой, возвращался в школу, в один из немногих кабинетов, куда старался, по возможности, не заходить. Настроение с тех пор, как он покинул крышу, заметно поднялось: все-таки секс-терапия приносила свои плоды, да и предвкушение завтрашних событий тоже давало о себе знать. Энергия просила выхода и — получала!
Кабинет музыки встретил Феликса тишиной и статичным покоем: немые инструменты, стеллажи с пластинками, кассетами и дисками, какие-то книги, тетради, очень много разбросанных в беспорядке нот — новых, где на белых страницах поблескивала краска, и старых, с пожелтевшими и истрепавшимися от времени листами, — даже пыль, казалось, застыла в воздухе, боясь разрушить хрустальное безмолвие. Гилберт подсказал, что учитель Эдельштайн всегда заходит сюда перед уходом, музицируя в свое удовольствие. Элизабет в это время еще на работе, и у него есть чуть больше получаса, чтобы заниматься любимым делом, не беспокоясь о том, что ее могут совратить. У них было всего полчаса до того, как пунктуальный и педантичный Родерих покинул бы «Кагами», невзирая на обстоятельства.
