Феликс присел на стул перед роялем спиной к инструменту. В детстве его попытались обучить музыке, но все закончилось, не успев начаться: терпения ему для кропотливой работы над собой и ежедневных многочасовых упражнений не хватило. Сейчас он даже немного жалел, что так быстро сдался: было бы неплохо поразить учителя Эдельштайна своими навыками, чтобы он точно сразу сдался. Появилась даже мысль попытаться поиграть по нотам — их он еще помнил, но воплотить задуманное ему, благо, помешали. Дверь так же бесшумно приоткрылась, пропуская Родериха внутрь, под довольный взгляд хитрых глаз. Он выглядел утомленным, но вдохновленным, словно бы одна мысль о том, что скоро он приступит к игре на любимом инструменте, его успокаивала. Неожиданного гостя Эдельштайн не замечал, но ровно до тех пор, пока не скинул на спинку стула неудобный пиджак.
— Здравствуйте, учитель Эдельштайн, — изобразив легкое смущение, поздоровался Феликс, вскакивая со стульчика. — Эм, ну, вы это… типа… Я, в общем, типа, ну… Ну, послушать хочу, вот. Тотально, ага.
— Оу, — Родерих польщено и весьма удивленно замер, глядя на Лукашевича сквозь стекла очков. — Что ж, думаю, ты можешь остаться, — наконец, решил он. — Только не шуми, ради всего святого.
— Спасибо, учитель Эдельштайн, — просиял Феликс, придвигая стул к роялю и внимательно наблюдая за тем, как Родерих готовится к игре.
Открыв инструмент, тот замер, положив руки на колени, с закрытыми глазами настраиваясь на игру. Затем, легко взмахнув руками, как будто робко положил их на клавиши. Еще раз приподнял, склоняясь над инструментом, и, вдохнув, начал играть. Пальцы запорхали по клавишам, сначала аккуратно, нежно, просящее, извлекая из инструмента чарующие звуки, затем резче, сильнее, наращивая громкость. Стих, словно переводя дух, — и снова осторожные прикосновения, мягко извлекающие из рояля душу. Музыка казалась странно знакомой, будто бы Феликс часто слышал ее раньше, не ушами — сердцем. Она проникала в самую глубь, заставляя кровь замирать в венах, играя струнами души, выдавливая все самое сокровенное. Родерих играл без нот — они не были ему нужны, музыка и так лилась из его сердца хорошо знакомым лирическим потоком. Что-то прекрасное, отдающее легкой грустью и смирением. Как беспокойный полет бабочки — легкий, местами резкий, стремящийся ввысь, но порхающий невесомо над цветами, плавно перелетающий с одного на другой. Феликс не замечал времени, растворяясь в мелодии. Она несла его все дальше от бренного мира, туда, откуда он так старательно убегал, она призывала открыть свои чувства, раскрыться и довериться полностью, как ветер на крыше. Только ветер просил умереть, а музыка — музыка исцеляла, одним своим мелодичным перезвоном, тонкими переливами нот с иногда вплетающимися в них резкими аккордами.
Когда Родерих закончил, в кабинете повисла звенящая тишина. Она хранила в себе память недавно сыгранной мелодии и сама сопереживала двоим людям, что не могли сказать ни слова. Они оба погрузились в себя, только один прислушивался к внутренним ощущениям, переживая сыгранное, а другой копался в себе, за столь непривычным занятием даже забыв о цели своего визита.
— Это Гайдн, — наконец, решил разрушить очарование молчания Эдельштайн.
— А? — Феликс отвлекся от мыслей, непонимающе глядя на Родериха.
— Франц Йозеф Гайдн, известный австрийский композитор, — повторил тот. — У него потрясающие сонаты. Ми минор одна из моих любимых… и самых известных.
— А-а-а, — протянул Феликс, задумчиво накручивая прядку светлых волос на палец. — У-учитель Эдельштайн! — запинаясь, он резко поднялся со своего места, теперь взирая на Родериха сверху вниз. — Это было просто потрясающе! — лгать не пришлось, Феликсу действительно понравилась игра. — Я еще никогда не испытывал ничего подобного от музыки, — голос стал тише, интимнее, а в глубине глаз мелькнули затаенные чувства. — Вы… Вы просто невероятны, — он посмотрел прямо вглубь Родериха, как будто вылавливая внутри самое потаенное, играя на этом.
— С-спасибо, — отводя взгляд, пробормотал Эдельштайн, краснея против воли и чувствуя странную тягу к Феликсу.
Лукашевич приблизился к нему, склоняясь и ловя губами судорожный вздох. Не в силах противиться притяжению Феликса, Родерих неуверенно приоткрыл губы, подаваясь навстречу. Углубляя робкий поцелуй, Феликс оперся на рояль, издавший неловкий всхлип от такой небрежности.
— Родерих, слушай, я тут подумал… — дверь приоткрылась, пропуская внутрь Гилберта. — Родерих? — он замер в проходе, широко раскрытыми глазами наблюдая за тем, как Эдельштайн, вздрогнув, разорвал поцелуй с Феликсом и обернулся, недоверчиво воззрившись на него. — И Феликс?..
— Это не то, что ты подумал, — поспешно встрепенулся Родерих, поднимаясь со стула.
— Да? — Гилберт, усмехнувшись, скептически приподнял бровь. — А что это? Он же совсем ребенок! — «ребенок» на это заявление растянулся в ироничной улыбочке и, бросив на Байльшмидта говорящий взгляд, поспешил скрыться за дверью.
