— Ты сейчас только не перебивай меня, хорошо? — Бонфуа тяжело вздохнул. — Я еще никогда и ни перед кем из своих бывших не оправдывался, поэтому могу ляпнуть что-то невпопад, уж извини, — он старался не смотреть на Артура, а тот, наоборот, в упор уставился на него, ожидая дальнейших слов и действий. — Я любил тебя. Как бы то ни было, этого не отнять, мы были прекрасной парой, и даже ты не сможешь с этим поспорить. Но все прошло. Меня теперь привлекает Мэттью, а ты, кажется, сильно сблизился с Альфредом… — поймав возмущенный взгляд, Франциск, улыбнувшись, приложил палец к губам. — Боже, как я ревновал тебя к нему тогда, год назад! Убить готов был этого мелкого выродка, ведь ты же принадлежал только мне, только со мной был настоящим! А потом вдруг появился он — и улыбка практически поселилась на твоих губах. Он делает тебя счастливым, Артур, а это намного важнее всего остального. Никогда не забывай об этом, даже когда Джонс будет ошибаться. Ведь все, что он сейчас делает — для одного лишь тебя. Я, если быть откровенным, никогда не был на такое способен. И ради Мэттью тоже не смогу. Он вообще кажется мне просто очередным препятствием, очаровательным таким недотрогой, которому нужно показать, что такое французская страсть… Ты не думай, что мы расстались из-за такой ерунды. Я долго размышлял об этом, и решил, что наши отношения давно изжили себя, еще когда мы перестали говорить друг другу о любви. Оставались рядом просто по привычке, делали вид, что близки, хотя на самом деле отдалялись еще больше. Мы друзья, Arthur, не любовники. Уже давным-давно. Поэтому давай не будем больше игнорировать друг друга: мне тяжело без твоих язвительных замечаний, а тебе, уверен, не хватает иногда старого доброго французского вина.
Артур промолчал, устремив взгляд на освещенный прямоугольник коридора. Франциск, подумав, все-таки подвинулся немного ближе, прижимаясь плечом к плечу и склоняя голову. Почувствовав, как облегченно вздохнул Артур, тоже наклонив голову набок, чтобы щекой коснуться волос Франциска, тот улыбнулся и тоже расслабился.
__________
^1Matthieu, mon cher (фр.) — Мэттью, мой дорогой
^2pour toujours (фр.) — навсегда
^3tete-a-tete (фр.) — тет-а-тет — наедине, с глазу на глаз
Oh, mon petit oiseau (фр.) — Ох, моя пташка
«Спой, светик, не стыдись» — цитата из басни И. А. Крылова «Ворона и Лисица».
…Arthur, — на французский манер… — это Артюр, с протянутой немного «ю», но мне совесть не позволила в тексте работы употребить что-то вроде «Артю-юр».
========== Действие седьмое. Явление VI. … и сохрани ==========
Явление VI
… и сохрани
«Ловино». Это имя и все, что было с ним связано, — вот единственное, занимавшее все мысли Антонио. Он не мог сосредоточиться ни на плане, ни на дороге, ни на каких-то отвлеченных вопросах, неуклонно возвращаясь к нему — вредному Ловино, который полностью захватил его сердце. Давно захватил, конечно, но только сейчас Каррьедо в полной мере осознал, насколько он ему дорог. Насколько он не хочет его потерять. И, осознавая это, он проклинал себя за слабость, за то, что не был достаточно настойчив, что не прилагал, видимо, максимум усилий, что поддавался своему отчаянию и почти даже смирился с их разрывом — окончательным и бесповоротным, как этот мрачноватый коридор, по которому они с Тимом сейчас старались продвигаться быстро, но тихо. Если бы он только мог все исправить, если бы только мог не допустить этого!..
Как бы он хотел просто показать заносчивому Варгасу малую часть своей силы и власти, как бы хотел быть не таким мягкотелым с ним, как бы хотел на некоторое время вновь стать тем дерзком подростком, легко сшибающим с ног огромных мужиков… Ведь тогда все точно обернулось бы иначе, и никому не пришлось бы страдать и беспокоиться, чертовски волноваться, буквально снедая себя изнутри постоянными мыслями о целости и сохранности кого-то близкого и важного: Альфреду, например, не пришлось бы тревожиться за Артура, Эмме — за ее братца, Мэтту — за Йонг Су, ну, а ему, в конце концов, — за самого Ловино.
Он бы с радостью вообще не узнал, что жить не сможет, если с Варгасом что-то случится, чем осознал это таким путем. Но разве кого-то волнуют такие мелочи, как желания смертных?
Если эти «кто-то» вообще есть, им, определенно, нравится смотреть на человеческие страдания. Им приятно видеть слезы — как будто сладчайший нектар, они услаждают их черствые сердца. Им приятно заставлять кого-то переживать, переживать так, как никогда раньше — до безумного желания просто знать, жив ли он, до дрожи в руках, до невозможно быстрого сердцебиения. Чтобы научиться ценить что-то, для начала нужно этого лишиться.
Если он никогда больше не услышит такие знакомые, родные и — ведь, и правда, как будто в другой жизни было — далекие ругательства сквозь зубы — что тогда? Сама лишь мысль об этом вызывала у Тони приступ легкой паники. Легкой — потому что другой он себе позволить не мог. Ведь тогда «если» превратится в «когда». Он не мог представить своей жизни без Варгаса, не мог и не хотел представлять.
