В очередной раз высунувшись из окна, чтобы хоть немного освежиться, Лукашевич заметил крупногабаритную фигуру под огромным черным зонтом, спешно покидающую территорию колледжа. Опознать учителя Брагинского не составило для Феликса большого труда, в конце концов, он жил на втором этаже и прекрасно видел уходящего человека. Мысли в его голове начали носиться с быстротой молний, и все они стремились к единственному выводу: Гилберт остался один.
В последнее время у них не было шанса встретиться: Байльшмидт постоянно чем-то занимался в колледже или был под присмотром Ивана. Иногда Феликсу казалось, что учитель избегает его, но как-либо подтвердить свои подозрения у него не получалось, да и хотелось все-таки верить в лучшее. Тем не менее, он страстно желал новой встречи с Гилом, и от мысли, что Иван, наконец, оставил его, сладко екнуло в груди. Он, слегка взволнованно, вскочил со своего подоконника и подбежал к шкафу, чтобы одеться. Какие-то штаны — легко надеть и легко снять, — свежая майка, кажется, розовая, хотя черт с ней, с майкой. Феликс снял резинку с волос, провел по ним расческой, придавая презентабельный вид, улыбнулся себе в зеркало, и быстро покинул комнату.
Спустя пару минут он уже стоял возле двери Гилберта, спешно придумывая причину своего визита. Она нашлась довольно быстро, но была достаточно глупой, чтобы Гил обо всем догадался. Хотя… в этом тоже был определенный смысл, потому что давать Байльшмидту тупить и догадываться самому времени не было. Иван мог вернуться в любой момент.
Феликс, наконец, нервно постучался. Вышло достаточно громко, чтобы заставить его оглядеться по сторонам. Ему, конечно, плевать было, что думают обо всем этом незнакомые ему соседи Гилберта, но сейчас он слишком волновался, чтобы об этом помнить. Нескольких мгновений, которые Гил не открывал дверь, оказалось достаточно, чтобы Феликс трижды проклял себя за поспешность и собрался уже убегать, но, не успел он сделать и шага назад, как ключ повернулся в замке с характерным звуком.
— Забыл чего? — ворчливо поинтересовался Гилберт, едва распахнул дверь.
Он, видимо, не ожидал увидеть за ней Лукашевича, потому что уставился на него широко раскрытыми глазами, не говоря больше ни слова. Феликс не отставал, подмечая на открытых участках кожи свежие, синие, и старые, желтоватые, синяки. В школе этого не было видно, потому что Гилберт всегда, даже в самую страшную жару, ходил в закрытой одежде. Для себя Феликс объяснял это тем, что Байльшмидт все-таки альбинос, но истинная причина оказалась куда прозаичнее. Как и то, почему они не встречались больше.
— Это он с тобой сделал? — тихо и растерянно спросил Феликс, потянувшись рукой к одному из синяков на груди Гила, но затем одернул руку.
— Не твое дело, — поджав губы, сухо ответил Гилберт. — Зачем пришел?
— Соскучился, — просто ответил Лукашевич, тонко улыбаясь своей хитрой соблазнительной улыбочкой.
Байльшмидт хмыкнул, но внутрь Феликса пропустил, закрыв дверь за ним на замок. Лукашевич, робко озираясь, проследовал за хозяином в комнату, наблюдая за ним. Гилберт надел тонкую кофту с рукавами, которая полностью скрыла его синяки.
— Будешь чай? — предложил он, заметив внимательный взгляд Феликса.
— Гилберт, — голос у Лукашевича был тихим, просящим.
Байльшмидту хватило лишь раз посмотреть на мальчишку, чтобы поддаться его притяжению. Бездонные зеленые глаза, полные желания, приоткрытые, блестящие в предвкушении губы, беззащитная стройная фигурка… Феликс умел преподносить себя, и невозможно было вновь и вновь не поддаваться на его чары. Гил притянул его к себе, стискивая в объятиях, вдыхая хорошо знакомый запах лета, растворяясь в этом наивном счастье, забываясь на секунду… и вновь выныривая в реальность.
— Нельзя, Феликс, — разочарованно произнес он, не желая отпускать Лукашевича.
— О чем ты? — пролепетал тот, пытаясь заглянуть Гилу в глаза.
— Иван… он знает о нас, — старательно отводя взгляд, ответил тот. — Я не знаю, откуда, но он в курсе всего. И он…
— Поэтому он тебя, типа?.. — Феликс все-таки коснулся того места, где, как он помнил, у Гилберта был свежий синяк.
— Нет, на то были другие причины, — Гилберт поморщился, вспоминая каждую их ссору, начиная с той, первой, и заканчивая утренней — Ивану не понравилось, что Гилберт слишком много времени проводит в душе.
— Гил, — протянул Феликс, приподнимаясь на носочки и прижимаясь губами к его губам.
Байльшмидт ответил — не мог не ответить. Феликс был таким мягким и теплым в его руках, он принимал все, что Гилберт ему давал, он искренне беспокоился и так же искренне желал встречи. Он был тем, чего не хватало Гилу все это время, целовать его больше не казалось неправильным — это было естественно, как раньше было естественным засыпать в объятиях Вани. Воспоминания больно резанули по сердцу, и Байльшмидт разорвал поцелуй.
— Нельзя, Феликс, — он покачал головой, наконец, найдя в себе силы посмотреть в летние глаза мальчишки. — Он очень ревнивый и знает все. Я не хочу… — «чтобы он что-то сделал с тобой».
