— Знаешь… — Торис заглянул в зеленые глаза Феликса, и он увидел в его взгляде что-то, чего не видел уже давно. — Ты не виноват, не стоит корить себя. Если бы ты не задел его за живое, он бы не расстался с тобой. Но ты сказал то, чего он боялся услышать, ты высказал его собственные мысли, ты был прав. Может, он и ожидал получить свою порцию утешений, но то, что сделал ты — намного большее.
— Это, типа, почему? — Лукашевич чувствовал себя не в своей тарелке, он не понимал, почему Торис так близко, почему его голос такой тихий и чарующий, почему он смотрит ему в глаза так, как не смотрел с тех пор, как они…
— Ты подтолкнул его к изменениям, и изменениям положительным, — улыбнулся Лоринаитис. — Иногда приходится говорить неприятные людям вещи, чтобы они взглянули на ситуацию другими глазами, в этом нет ничего плохого.
— То есть я не ужасный человек? — усмехнулся Феликс, не надеясь, что Торис поймет отсылку: когда он говорил, что им лучше снова стать просто друзьями, он сказал, что в любви Феликс просто ужасный человек.
— Не ужасный, — подтвердил тот, понимающе улыбнувшись. — Ты замечательный, Феликс.
Он был так близко, что Лукашевич чувствовал дыхание Ториса на своих волосах. Рукой, свободной от зонта, тот сжимал его плечо, иногда проводя по нему большим пальцем.
— Не понимаю! — Лукашевич тряхнул головой, отчаянно глядя на Ториса. — Ты же сам говорил… Я пытался, я правда хотел, чтобы мы остались друзьями, но ты делаешь все это, говоришь такие вещи! Почему, Торис? Зачем ты мучаешь меня?
— Ты знаешь ответ, — прошептал тот, прижимаясь своим лбом к его. — Знаешь, Феликс. Знаешь, что я никогда не прекращал тебя…
Прикрыв глаза, Торис потянулся за поцелуем. Феликс закусил губу, стараясь не разреветься, как девчонка, прямо на месте. Он любил его? Всегда любил? Правда, что ли? Это было слишком неожиданно после всего, да еще и эта ситуация с Гилбертом… Феликс повернул голову, не давая себя поцеловать, а затем, поспешно высвободившись, бросился прочь.
Торис непонимающе смотрел вслед другу. Поступок Феликса оказался болезненным, но, с другой стороны, разве мог он, после всего случившегося, рассчитывать на взаимность?
__________
^1Камо грядеши? (церковно-славянский) — Куда идешь? В переносном значении фраза используется как предложение задуматься, правильно ли человек живет, верны ли его цели в жизни и поступки.
========== Действие восьмое. Явление VI. When dreams come true ==========
Явление VI
When dreams come true^1
Когда, наконец, закончились летние экзамены, и начались каникулы, утро выходного дня выдалось в «Кагами» очень тихим. После стольких бессонных ночей и ребята и учителя больше всего хотели только выспаться. Но Иван, ставший уже не просто голосом в голове, каким-то бесформенным безумием, а полноценной личностью, проснулся рано.
Во сне у него не получалось безраздельно властвовать над телом, приходилось беспрестанно бороться и пререкаться, и он даже не мог иногда решить, когда устает больше — когда спит или когда бодрствует. Потому что несмотря ни на что Ваня все еще держался. В самых дальних уголках сознания, в самых потаенных его участках, где-то там все еще жил тот, кем он был, кажется, давным-давно.
Сохранять себя было трудно, но уже не столько потому, что его преследовал жуткий взгляд из темноты — эта проблема легла на плечи Ивана, а потому что перед глазами постоянно был Гилберт. Тот Гилберт, которого он избивал, тот, кого он оскорблял и насиловал, тот, кто стал совсем чужим. Он слышал все разговоры, видел все синяки и понимал, что после такого они уже никогда не смогут быть вместе, как бы сильно он ни любил своего Гилберта. Просто потому что он не сможет простить себя за все содеянное, если вообще когда-нибудь сумеет побороть Ивана и снова взять контроль над телом.
Этой ночью Ваня убедил Ивана, что им срочно необходим отдых где-нибудь вдалеке от людей. Тот даже почти не спорил — сам понимал, что не видеть какое-то время Гилберта и не чувствовать странный взгляд на спине будет полезно. Даже ему — изначально защитному механизму — было неуютно знать, что за ним постоянно кто-то следит. Однажды, проснувшись ночью, он увидел мелькнувшую за окном тень — слишком большую для птицы. Но и это было не столь пугающим, как появившаяся в его кармане записка: «Женись на мне», написанная кровью.
Брагинский понимал, что следить за ним постоянно существо, кем бы оно ни было, не может. Иногда он даже чувствовал некоторое облегчение, словно бы с плеч его сняли большой тяжелый груз. Для того, чтобы сесть на поезд и уехать, он собирался выбрать именно такой момент, и поэтому проснулся так рано в первый день каникул. Его преследователь, очевидно, не предполагал такого варианта развития событий: Иван не заводил будильник, не собирал вещи, не вел себя подозрительно в последние дни — не до того было, да и не думал он об этом, все решилось там, куда наблюдателю ни за что не попасть — у Вани в голове. И сейчас за ним никто не следил.
