Еще немного посидев у окна в надежде оттянуть неизбежное, Ловино выудил из стопки учебников справочник по математике и приступил к решению — или тщетным попыткам это решение отыскать — задач, которые были на экзаменах у выпускников прошлых лет. Феличиано вернулся, когда на улице уже стемнело, и молча сел возле окна с альбомом в руках. Ловино тогда заметил, что небо прояснилось, и звезды, с трудом прорываясь через свет городских огней, неловко подмигивали ему с черного неба, а потом снова вернулся к математике. Он хотел спросить, где Феличиано пропадал все это время, в каких местах побывал и что видел, хотел узнать, какова эта Венеция изнутри, когда бродишь по ее улочкам и переулкам, плутаешь вокруг площадей и двориков, пересекаешь бесконечные мосты и ловишь свое отражение в сияющих прилавках местных магазинчиков. Он хотел спросить — но промолчал, и, так и не обмолвившись за весь вечер ни словом, они легли спать в разное время: сначала Феличиано, закончив свой эскиз, умылся и завалился на кровать, отвернувшись к стенке, а потом, через полторы задачи, устало вздохнув за ним последовал и Ловино. Смотреть на спину брата, когда-то бывшего самым близким и родным человеком на свете, было больно, и Ловино тоже отвернулся к стенке, но перед его глазами все еще стояли острые лопатки и рыжие прядки, выбившиеся во время сна.
День открытия фестиваля, как по заказу, был ясным и солнечным. Ловино с трудом открыл глаза, лениво потягиваясь на кровати, и обнаружил, что он в комнате совершенно один. Он ожидал, что, возможно, Феличиано снова ушел куда-то в одиночестве, но, спустившись вниз, обнаружил на столе записку от Гая: они ушли на площадь, смотреть «полет ангела» и дефиле масок. Ловино закусил губу с мыслью о том, что ему вся эта мишура ни к чему, и он должен заниматься учебой, а не проводить время среди тупых туристов и ряженых придурков в средневековых костюмах, но это было глупым защитным рефлексом, вызванным обидой, и даже он сам прекрасно это понимал — занятия с психологом не прошли даром, хотя она и должна была только помочь ему побороть зависимость, эта женщина сделала для него намного больше. Так что Ловино просто вернулся к своим задачам, иногда поглядывая на часы немного сердито и нетерпеливо. Гай и Феличиано пропадали на карнавале слишком долго для простого просмотра шоу. Наверняка эти двое еще и зашли в какой-нибудь семейный ресторанчик, а потом, облачившись в маски, купленные в уютном магазинчике, отправились фотографироваться с туристами.
Ловино как раз опять взглядом тщетно искал в холодильнике что-нибудь съестное, когда вернулись Феличиано и Гай. Он не подал вида, что зол на них, и молча попытался уйти с кухни, но был перехвачен дедушкиным:
— Сейчас будем обедать, Ловино, никуда не уходи.
— Если бы я мог, — пробормотал тот себе под нос, хмуро возвращаясь за стол.
Феличиано услышал его и ободряюще улыбнулся, поставив на стол коробку с пиццей и несколько контейнеров с другой едой. Гай вернулся из коридора с двумя объемными пакетами из супермаркета, и они приступили к обеду. Очередному чудесному семейному обеду, во время которого Ловино хотелось застрелиться или сделать хоть что-то еще, чтобы развеять эту неприятную тишину, так несвойственную их семье. И он был благодарен всем богам, которые приложили к этому руку, за то, что в этот раз за обедом не последовало неприятных разговоров об отношениях, которые он разрушил, и поездках в страны, где за его голову мафией обещана кругленькая сумма.
Они вернулись в комнату вместе, но в этот раз Ловино решился задать первый попавшийся вопрос, который пришел ему в голову в ужасной напряженной тишине, всегда висящей между ними.
— Как прошло открытие?
— Было красиво, — вежливо улыбнулся Феличиано.
— О, вот как, — почти зло протянул Ловино. — Надеюсь, вы с дедушкой отлично провели время.
— Ве-е, ты злишься, братик? — Феличиано оторвался от сумки, которую собирал, видимо, собираясь вновь куда-то уйти на весь вечер.
— Нет, — слишком резко выдал Ловино. — У меня есть дела поважнее, чем праздно слоняться по карнавалу и восхищаться разукрашенными придурками.
Посчитав разговор испорченным и, очевидно, законченным, он уткнулся в учебники и сделал вид, что не замечает понимающих сочувственных взглядов Феличиано, пока тот не ушел. После этого он снова просидел весь вечер за математикой, а когда брат вернулся — молча лег спать.
