Тяжелая атмосфера неловкости, повисшая за столом, была настолько плотной, что ее, казалось, можно было разрезать ножом. И Ловино с удовольствием бы сделал это, будь у него нож, но ножа не было, и неловкая тишина, прерываемая лишь стандартными звуками, возникающими за обеденным столом, продолжала собираться вокруг него, как будто он был куском сочного нежного мяса, а тишина — стаей голодных волков, измотанных долгой зимой. Это утомляло даже сильнее, чем вечера, проведенные в одиночестве, и до странного сухие и неестественные ответы Феличиано на любой вопрос. С этим он, по крайней мере, уже успел смириться — еще бы, столько времени прошло с тех пор, как он вернулся к нормальной (если ее можно так назвать) жизни. А вот неожиданный семейный обед, организованный дедушкой, отказаться от которого ни у кого из них, разумеется, не было никакой возможности, оказался сюрпризом — не самым приятным, если быть честным, но и не таким уж отвратительным, как можно было ожидать. Гай не читал нотации, не пытался вмешаться в жизнь Ловино в очередной раз и не делал вид, будто ничего не было. Он сидел во главе стола, усадив любимых внуков по обе стороны, наслаждался обедом и внимательно наблюдал за ними, не говоря ни слова. Собственно, в этом и была главная причина, почему чудесный семейный обед, каким он мог бы стать, совершенно провалился: Феличиано и Ловино не разговаривали друг с другом больше необходимости — «передай соль» и «как прошел день» в счет не идут, с тем же успехом можно назвать незнакомого официанта в ресторане своим лучшим другом. Но Гая это, казалось бы, не волновало, Феличиано тоже выглядел совершенно увлеченным своей порцией пасты, поданной на второе, и Ловино в одиночестве мучился от желания сделать все что угодно, начать говорить на какую угодно тему, лишь бы это можно было назвать мирной семейной беседой и не томиться в напряженном ожидании, когда, наконец, хоть кто-то из родственников поднимет ту тему, на которую никто из них не хочет говорить.
— Так, — Ловино невольно вздрогнул, когда его невероятно увлекательные попытки придумать предлог для побега после того, как он доест десерт, прервал Гай, хлопнув ладонями по столу. — Я увидел достаточно, и мне это не понравилось.
— Что-то не так, дедушка Гай? — Феличиано невинно улыбнулся, как будто беспечно прикрыв глаза, но от Ловино не укрылось напряжение во взгляде брата.
— Все не так, — вздохнул Гай, тоскливо осмотрев их обоих. — Сколько помню, вы всегда были такими дружными. Ты, помню, жизни своей не мыслил без него, да и он, наверное, так же про тебя думал, только я не придавал этому значения, — он обращался только к Феличиано, как будто Ловино и вовсе не сидел сейчас за одним с ними столом. — Чтобы заставить тебя не думать о нем хоть на минутку, нужно было мир перевернуть с ног на голову, — щеки Феличиано покрылись легким румянцем, и его улыбка выглядела теперь совсем уж натянутой, но он все еще молчал. — А что с вами случилось сейчас? Неужели ваша связь оказалась настолько слабой? Неужели все твои слова и чувства были ложными, Феличиано?
— Дело не в этом, дедушка Гай, — тот покачал головой и посмотрел на Гая как-то совсем по-взрослому, как будто знал намного больше, чем мог сказать — и это действительно было так, Ловино прекрасно понимал своего брата.
Снова повисло молчание, Гай ждал, решится ли Феличиано продолжить свой рассказ, тот молчал, то ли подбирая правильные слова, то ли задумавшись на какую-то отвлеченную тему, а Ловино был поглощен тем, что чувствовал себя пустым местом. Зачем было звать и его тоже? Очевидно, что Феличиано не скажет ни слова, пока он сидит напротив и слушает, даже если не хочет слышать ничего из того, что тот может сказать, и совершенно очевидно, что само его присутствие Гаю не нужно так же сильно, как и ему самому. Это было бы бессмысленной тратой времени и прекрасного обеда, если бы у Гая не было никакого плана, но Ловино слишком хорошо знал своего дедушку, чтобы полагать, что тот настолько непредусмотрителен.
— Ладно, в любом случае, это не имеет ко мне никакого отношения, — вздохнул Гай, подтверждая своими словами догадки Ловино о тайном плане, из-за которого от тоже оказался за этим столом. — Вы уже взрослые и вполне можете сами разобраться со своими отношениями. Если вас обоих все устраивает — что ж, да будет так.
— Спасибо, дедушка Гай, — Ловино видел искреннее облегчение на лице Феличиано, тот действительно доверял Гаю и даже не пытался найти в его действиях какой-то подвох — неудивительно, при их-то доверительных отношениях — вот только в этот раз прав был Ловино.
— Я позвал вас сегодня не для этого, — продолжил Гай, одарив внука ободряющей улыбкой из своего запаса улыбок доброго дедушки, собранного специально для Феличиано. — Я бы хотел, чтобы вы оба отправились со мной в Италию на следующей неделе.
Ловино показалось, будто его только что ударили чем-то тяжелым по голове. Италия? Он серьезно?
— О-о чем т-ты говоришь? — запинаясь, спросил он, не заметив, как поднялся из-за стола.
