В этот вечер они пожелали друг другу спокойной ночи, а наутро Феличиано разбудил Ловино, чтобы вместе позавтракать. Это был день званого приема у важного спонсора, о котором говорил Гай, и Ловино, улыбнувшись брату, первым вышел из-за стола, чтобы тот не стал начинать этот неловкий разговор об их прогулке в такой важный для Гая день.
— Ве-е, почему ты ушел, братик? — Феличиано присел возле него на кровати и заглянул в учебник. — Мы же собирались погулять сегодня. Ты… передумал?
— Нет, — поспешно выдал Ловино и даже замахал руками в знак протеста. — Я правда хочу этого, просто… Сегодня вы с дедушкой идете к спонсору, и я не хочу, чтобы ты опоздал из-за меня или поссорился с ним, — он хотел добавить «придурок» или какое-нибудь другое обидное слово, но промолчал — он и так расстроил Феличиано своим побегом, не хватало только обидеть его каким-нибудь неосторожным словом из прошлой жизни. — Мы сделаем это завтра, хорошо?
— Ве-е-е, — задумчиво протянул Феличиано. — Ты прав, братик, лучше перенести все на завтра, — с невинной улыбкой кивнул он.
— А теперь иди к нему и узнай все подробности, чтобы ничего не испортить!
— Есть, сэр, — Феличиано шутливо отдал ему честь и круто развернулся на пятках.
После этого Ловино снова остался в их комнате наедине с учебниками, и, в какой-то момент времени заметив, что Гай и Феличиано уже давно ушли, снова почувствовал себя самым одиноким человеком во всей полной туристов и веселья карнавальной Венеции. Но воспоминание о теплой улыбке брата заставило его подумать, что, возможно, эта поездка не была такой уж провальной идеей.
========== Действие десятое. Явление II. Загадка, обернутая тайной ==========
Явление II
Загадка, обернутая тайной
Эта поездка определенно была самой провальной идеей Гая Кассия за все время, что он уделил отношениям своих внуков, а это, между прочим, были без малого семь тяжелых, долгих лет, проведенных в хаосе и тревогах, и за все эти годы он успел изрядно подпортить Ловино жизнь — по крайней мере, если верить самому Ловино — и пару раз ее спасти — как неохотно признавал он же. И дело было даже не в том, что в Италии, а тем более на таком шумном и многолюдном мероприятии, как Венецианский карнавал, его легко могли обнаружить мафиози, от которых Ловино сбежал когда-то давно, а в личном отношении Гая.
Утром шестого дня Феличиано снова разбудил Ловино к завтраку, чтобы они могли обсудить с дедушкой возможность их совместной прогулки, и Ловино, переступив страх и недоверие, решил, что, возможно, ради улыбки брата стоит попробовать найти подход к Гаю. О, как же он ошибался! Столько упреков в свой адрес Ловино не слышал со времен жизни в Италии с родителями, когда те буквально каждую свободную минуту посвящали если не чтению нотаций, то критике всего, что он делал, начиная со школьных поделок и заканчивая тщетными попытками помочь по хозяйству. Он попытался огрызаться в ответ, хотел хоть как-то защититься и даже, вспылив, уронил стул и выбежал из кухни, оставив Феличиано одного разбираться с Гаем и его претензиями, за что потом корил себя, когда заметил одинокую фигурку брата, медленно бредущую вдоль улицы куда-то в сторону площади, но все было бесполезно. Ловино понимал, что Гай был прав, но, черт побери, он ведь изменился с тех пор! И если кто-то и мог заметить, как сильно он изменился, этим кем-то был Гай — ведь он всегда наблюдал за Ловино, именно он был тем, кто упорно пытался выбить из него дурь все это время, он заботился о нем и поддерживал, помогал в самых трудных ситуациях, несмотря ни на что. И вот теперь, когда Ловино, наконец, стал таким, каким хотел видеть его Гай, тот вдруг превратился в свою злую противоположность, еще более злую, чем он был, когда читал нотации о хорошем поведении и манерах. Это казалось настолько несправедливым, Ловино было чудовищно обидно за себя, а еще больше за брата, — потому что тот был вынужден выслушивать все это вместе с ним, и наверняка чувствовал себя виноватым, ведь это была его идея, — что злые слезы, горячие и соленые, неожиданные, забытые и от того еще более обидные, катились по щекам и падали на проклятый справочник по математике, уже зачитанный до дыр.
Феличиано пропадал где-то до обеда, он даже не взял свой любимый альбом, не говоря уже о красках, ушел в одной тонкой кофте, что, несмотря на ясную солнечную погоду, все еще было неподходящей одеждой для середины февраля, и вернулся, даже не поздоровавшись с Гаем. Ловино слышал, как тот звал Феличиано, требовал спуститься вниз и не вести себя, как ребенок, но Феличиано проигнорировал его просьбы и, едва прикрыв за собой дверь, развалился на кровати Ловино, глядя на него таким взглядом, как будто приглашал присоединиться - и, черт побери, почему Ловино должен был ему отказывать?
— Прости, что бросил тебя с ним утром, — первым заговорил он.
