Феличиано прервал его поток смешанных извинений одним из самых действенных способов, когда-либо придуманных человечеством — он обнял Ловино, прижимая его к себе, успокаивая и согревая, потому что тот весь дрожал, хотя и не замечал этого. Ловино не мог сказать, от чего его трясет сильнее — от волнения или от холода, но когда Феличиано обхватил его руками за шею, притягивая к своей груди и шумно выдыхая теплый воздух куда-то в макушку, все тревоги и страхи отошли на другой план, и он, успокоившись, тут же заткнулся, наслаждаясь моментом долгожданной близости. Наверное, больше ничего и не нужно было, но Ловино чувствовал, что Феличиано хочет сказать ему что-то, открыться, как открылся он, и избавиться от того, что тяготило его мысли все это время.
— Спасибо, что присматривал за мной, — сказал он, чтобы дать Феличиано толчок в нужном направлении. — Я всегда думал, что раз я твой старший брат, то это я о тебе забочусь и помогаю, но оказалось, что из нас двоих именно ты вел себя по-взрослому.
— Ве-е, братик, что ты такое говоришь, — рассмеялся Феличиано. — На моем месте ты бы сделал то же самое.
— Конечно, придурок, — Ловино и так был слишком смущен, чтобы еще и пытаться скрыть истинный смысл своих слов. — Я говорил о другом. Ты смог отказаться от наших… отношений, — с трудом выговорил Ловино, — и хотя тогда я сердился и ревновал, сейчас я понимаю, что ты поступил правильно. Мы не всегда будем вместе, то есть мы, конечно, останемся братьями и все такое, но наши пути рано или поздно разойдутся, и пытаться поддерживать отношения интимной близостью не имеет никакого смысла, потому что это только все испортит. Я… — Ловино был рад, что брат не видит его лица в этот момент, потому что он чувствовал, как его щеки буквально пылают, — всегда тебя любил, но это было совсем другое чувство, чем с Тони, и твои отношения с Людвигом помогли мне это понять.
— Ты ошибаешься, братик, — в голосе Феличиано слышалось что-то далекое и непривычное, и это пугало Ловино так сильно, что он не решился поднять голову. — Я никогда не хотел, чтобы эти отношения заканчивались, когда начинал общаться с Людвигом. А потом все зашло слишком далеко. Но тогда я любил тебя по-настоящему.
Охнув, Ловино сильнее спрятал голову в груди брата и, не зная, что ответить, обнял его в ответ. Распутывать тот клубок отношений, который они все это время старательно плели друг вокруг друга, оказалось нелегко, но каждое слово вместе с удивлением и легкой старой болью приносило облегчение.
— Прости, — вновь заговорил Феличиано. — Я всегда был причиной твоих неприятностей, но в этот раз, кажется, сам себя переплюнул.
— Глупости, — фыркнул Ловино, наконец, приподнимаясь, чтобы посмотреть брату в глаза. — Пошли, поговорим с Гаем и прогуляемся по твоей любимой Венеции.
Феличиано кивнул, и они вдвоем спустились вниз, в комнату Гая. Ловино пришлось с ним немного поспорить, доказывая свою теорию, и в конце концов дедушка признал свое поражение. Но по-прежнему наиболее веским доводом в пользу того, чтобы Ловино оставался дома, была возможность натолкнуться на мафию прямо посреди карнавала. И, как бы ему не хотелось этого признавать, тут дедушка был прав — рисковать своей жизнью, чтобы посмотреть на пусть и красивый, но всего лишь город определенно не стоило.
— У меня есть идея, — улыбнулся Феличиано, когда Ловино, уже смирившись со своей неудачей, отступил в сторону двери. — Сейчас ведь карнавал, никто не узнает Ловино, если он наденет маску, и ничего не заподозрит.
— Точно! — Ловино уже сиял, ругаясь про себя, как он сам до этого не додумался. — Я обещаю, что не сниму ее, что бы ни случилось.
— Ладно, ладно, ваша взяла, — Гай потер переносицу немного раздраженно, и Ловино понял, что тот давно уже догадался до этого варианта. — Кажется, тут на чердаке были костюмы, в которых я и… в которых я когда-то ходил на карнавал. Вы могли бы присмотреть что-нибудь себе там.
Переглянувшись и пожав плечами, братья вышли из комнаты Гая, кажется, совершенно счастливыми. Ловино не знал, так ли рад Феличиано, как он показывает, но сам он был действительно окрылен долгожданным чувством победы над Гаем и примирением с Феличиано. Теперь все гештальты^1 были завершены и путь к счастливой жизни преграждали, пожалуй, только экзамены, а уж к ним — и Ловино был в этом уверен — он успеет подготовиться.
