Костюмы под плащи нашлись в одной из коробок, которые Ловино не успел обыскать. Слишком вычурные для повседневной носки, с расшитыми воротниками и манжетами, золотистыми пуговицами, из дорогой ткани, на ощупь похожей на бархат, они практически идеально подходили по размеру, не считая того, что Феличиано был чуть великоват в плечах его фрак, а короткие брюки Ловино слишком сильно подчеркивали некоторые детали его внешности сзади. В той же коробке хранилось и женское платье — Феличиано хотел примерить его, но Ловино решил, что на это не стоит тратить время. Платье было красивым, оно так и притягивало взгляд Феличиано, стоило ему на секунду отвлечься — зеленое с золотом, из тяжелой, дорогой парчи — как оно вообще оказалось у Гая? Он хотел было спросить у Ловино, но тот выглядел слишком хмурым и сосредоточенным, чтобы отвечать на вопросы. После визита к Гаю его настроение снова уползло куда-то за плинтус и не желало вылезать оттуда, несмотря на все старания.
Феличиано невольно улыбнулся, глядя на брата. Он действительно изменился с тех пор, как напуганный и ужасно уставший вернулся домой после той памятной ночи, но эти изменения нравились Феличиано. Ему нравился новый Ловино, нравилась его новая манера говорить, его новое отношение к жизни и к людям, к себе. Ему нравилось, что Ловино теперь думает над своими словами и поступками, нравилось, что он стал достаточно смелым, чтобы признавать свои ошибки, и достаточно сильным, чтобы исправлять их. Феличиано нравилось, что Ловино, кажется, действительно повзрослел и теперь не нуждается в ком-либо, чтобы двигаться дальше. А еще ему нравилось свое собственное отношение к Ловино.
Это уже не была та горячая, страстная любовь, от которой он задыхался год назад. Это не было влечение, терзавшее его раньше каждую ночь, не была страсть, наполнявшая все его картины в то время. Это было что-то новое – или, скорее, очень старое, настолько, что и забылось давно — из далекого-далекого детства. И это новое чувство нравилось Феличиано — впервые с тех пор, как он вообще задумался о своих чувствах к брату, оно ему нравилось.
— Готов? — Ловино смотрел на Феличиано и нервно топал ногой.
— Ве-е, конечно, братик! — просиял тот, надевая свою маску.
Вместе они спустились вниз и, не сообщив Гаю, вышли из дома. Феличиано оглянулся, надеясь увидеть дедушку в одном из окон, но на кухне никого не было, а окно в кабинет оказалось закрыто ставнями. Это был настолько тревожный знак — даже более тревожный, чем те, что они уже получили от Гая лично, — что Феличиано невольно и сам сник, поддаваясь настроению Ловино.
— Думаешь, мы правильно поступили? — остановившись недалеко от дома, так что их уже не было видно, но не так далеко, как хотелось бы Ловино, спросил Феличиано.
— Конечно, нет! — фыркнул тот. — Каким нужно быть придурком, чтобы отдать блокнот с подсказками прямо ему в руки!
— Прости, братик, я…
— Молчи, — перебил Ловино. — Самый главный придурок здесь все равно я, раз позволил этому случиться, ясно?
— Д-да, — робко кивнул Феличиано. — Только я все равно…
— Не хочу ничего слышать, — Ловино зажал уши руками. — Ты так хотел показать мне свою драгоценную Венецию, а вместо этого ноешь из-за какого-то пустяка! Меня это не волнует. Раз уж я здесь, несмотря на все опасности, может, все-таки попробуем ненадолго забыть о Гае?
— Хорошо, — Феличиано кивнул, подумав, что как бы грубо ни звучал Ловино, с его словами невозможно не согласиться. — Ве-е, — повеселев, протянул он, — ты прав, братик! Есть столько всего, что я хотел бы тебе показать! Давай начнем с площади Сан-Марко, потом прогуляемся до Гранд-канала, пройдем по набережной до Арсенала, а там…
— Ладно-ладно, веди, — Ловино поднял руки, как бы сдаваясь, и закатил глаза, но Феличиано заметил улыбку, мелькнувшую на лице брата, и это окончательно вернуло его в норму.
Беспечно щебеча что-то про историю Венеции, услышанную во время открытия Карнавала, попутно прерываясь на комплименты всем прохожим в костюмах и масках, Феличиано повел Ловино в сторону главной площади. Они петляли узкими улочками и пересекали мосты достаточно долгое время, так что пару раз Ловино порывался спросить дорогу или купить карту, но все-таки вышли на площадь откуда-то из-за угла большого красивого собора, и от открывшегося вида у Феличиано как в первый раз захватило дух. Был вечер, большинство туристов и просто любопытствующих уже разошлись, а оставшиеся собрались в противоположной части площади возле сцены, так что шумная толпа не грозилась вот-вот раздавить его. Сиреневые облака, протянувшись между лагуной и все еще голубым небом, словно бы затягивали, погружали куда-то вглубь, в самую суть Венеции, и у Феличиано едва хватало сил, чтобы сдержать себя и не броситься домой за альбомом.
— Красиво, — совсем рядом выдохнул Ловино, и наваждение исчезло.
— Ага, — с понимающей улыбкой кивнул Феличиано, и продолжил свой рассказ.
