Но какое было дело его сердцу до того, считает он себя кем-то или нет? После всего, через что он прошел, чтобы быть с ним рядом, Альфреду и самому стало все равно. Просто Артур был — такой, каким он был всегда: циничный, острый на язык, вспыльчивый и замкнутый, немного резкий, иногда излишне строгий, с вечно растрепанными волосами и густыми бровями, гордый и постоянно чем-то недовольный. Он был, и Альфред знал, что должен быть рядом.
— Хватит, — все еще не разжимая рук, Альфред подвел Артура ближе к краю сцены, а остальные танцующие пары, кружась в танце, скрылись за кулисами.
Они остались вдвоем, лицом к лицу. Артур держал в руке один конец шали, которой раньше укрывался Феликс, а тот, стоя на краю сцены, сжимал другой ее конец.
— Энн, — Альфред произнес чужое имя точно так же, как если бы звал Артура по его собственному, и тот неуловимо дрогнул в его руках. – Энн, было время, я любил тебя, ты это знаешь.
— Я знаю, — отозвался тот.
В постановке их диалог был всего лишь фоном для речи Феликса, но Альфред словно бы не слышал его реплик. Только сейчас он понял, что в словах, которые Том говорил Энн, было слишком много того, что он сам хотел сказать Артуру.
— И я знаю, — продолжал он. — Я опять в тебя влюблен. — Феликс прижался спиной к спине Артура и простонал свои слова. — А я боюсь тебя любить, ты опять будешь меня мучить.
— Может быть, — Альфреду показалось, что Артур легко качнул головой, но в это время вновь заговорил Феликс, плавно опускаясь на пол по спине Артура.
Остальные слова уже не вызывали такого отклика в его сердце, так что Альфред смог произнести их так, как хотел бы услышать Артур, но с каждым мгновением его волнение все сильнее нарастало вновь. Альфреду показалось, что Керкленд тоже нервничает, но тот ничем не выдавал своих настоящих эмоций — только комкал в руке краешек шали да избегал смотреть ему в глаза. Они оба знали, какая сцена последует за всеми этими разговорами.
— Я устала, — присев на пол, всхлипнул Феликс. — Не могу больше. Силы кончаются. У меня всего на несколько часов сил хватает, когда я ночью вот так странствую… Но на прощание…
— …на прощание, — повторил Артур и, вытянувшись на носочках, замер в нескольких сантиметрах от лица Альфреда.
Его дыхание опаляло Алу щеки, а глаза были прикрыты, так что он не мог видеть, с каким выражением тот на него смотрит. Альфред, конечно, тоже не видел, каким бесконечным сожалением и какой невыносимой тоской наполнились его глаза, но он с трудом боролся с желанием податься немного вперед, и, длись это мгновение чуть дольше, точно не выдержал бы. Но секунду спустя Артур отстранился, выпустил из пальцев многострадальную шаль и, вскрикнув, убежал.
Освещение на сцене немного потеплело, и Альфред понял, что теперь к синим «ночным» прожекторам добавился пурпурный. Двигаясь под плавную музыку, звучавшую вначале, Феликс читал свой финальный монолог. Свет менялся в ритм его слов и постепенно становился все более глухим и красным.
— Том? — тихо, но достаточно, чтобы быть услышанным во всех концах зала, спросил он, приблизившись к Альфреду.
Джонс разгладил скомканный листок бумаги и с улыбкой показал его Феликсу. Тот осторожно провел тыльной стороной ладони, в которой был зажат конец шали, по его щеке, и свет в зале окончательно погас.^2
Спустя мгновение он вновь загорелся, в этот раз уже полностью, и драмкружок — то есть Артур Керкленд с друзьями, как было записано в программе концерта — вышел на сцену для финального поклона. Альфред сжимал руку Артура в своей руке, и думал, что если бы с ними не случилось всего того, что было, он никогда не смог бы принять свои чувства к нему.
Если бы он не увидел, как Артур позволяет Франциску обнимать себя тогда, в первый учебный день, то не думал бы об этом все оставшееся время, не думал бы об Артуре так много. Если бы не согласился помочь Йонг Су с возвращением Кику, то не остался бы тогда с Артуром наедине, не почувствовал бы, как в тот момент в кладовке, кому принадлежит и всегда принадлежало его сердце. Не захотел бы с ним подружиться, если бы Артур не показал свою искреннюю улыбку в тот день, когда они искали сопровождающего для несостоявшейся поездки к морю. Альфред бы даже не подумал, что захочет защищать Артура, если бы однажды Франциск не ушел, дав им возможность пообедать вдвоем, и уж точно никогда бы не узнал, как приятно прижимать его к себе, если бы Артур не навестил его, когда он заболел прямо перед выступлением. Если бы не магическое обаяние Рождественской ночи, Альфред ни за что не решился бы попробовать его губы на вкус в первый раз, прикрывшись случайностью.
