Дайте мне обезьяну полностью

Сидеть дураком было не очень ловко. Тетюрин откусил от пряника. Пряник назывался «Праздничный»; круглый и толстый, он был порезан на сектора, Тетюрин прочитал на коробке: «АОЗТ «Агат», г. Первомайск». Если пряник выпущен в Первомайске, можно ли считать Первомайском город, в котором Тетюрин ест пряник? Навряд ли. — Скорее Первоапрельск, подумал Тетюрин.

— Я преподаю на кафедре конфликтологии Университета социальных проблем, — неожиданно обратился к Тетюрину Борис Валерьянович. — У меня много учеников. Я читаю курс «Организация корпоративных коммуникаций в условиях саморазрешающихся конфликтов». Я член гильдии «Садовое кольцо» и консультант ряда компаний по вопросам управления возможностями. А вы правда писатель?

— В общем, да, — сказал Тетюрин.

— Очень хорошо. Вербальные методы наше слабое место. — И замолчал.

Тетюрин ждал пояснений. Напрасно.

— Как я понял, я буду заниматься листовками? — осторожно произнес Тетюрин с вопросительной интонацией.

— На данном этапе мы корректируем базовые документы в соответствии с уровнем социальной депрессивности местных электоратных групп.

Больше они не произнесли ни слова. Пока наконец не пришел Филимонов.

День у Филимонова был нелегкий. Четыре важные встречи и все конфиденциальные. Кем он только не был сегодня. Был он сегодня утесом-скалой, неприступной крепостью, был ужом на горячей сковородке, был вертушкой на ржавом гвозде, был неподвижной рыночной гирей с фальшивым завышенным весом и с резиновой клизмой таксомоторным рожком. Он угрожал, блефовал, обещал, заискивал, требовал, советовал, отмалчивался, врал. Он диктовал условия. Он принимал условия. Деловито хмурился, с чувством произносил «без проблем», показательно громко смеялся. Делал вид, что не понимает каких-то простых вещей или, напротив, — что понимает все. Угрожающе улыбался. Доставал то пейджер, то органайзер. Филимонову не было в кайф лицедействовать, чердак у него потрескивал по-человечески резко, человеческий мерзкий род Филимонову был неприятен сегодня до отвращения; сам он себя воспринимал инопланетным пришельцем… Когда представитель так называемого союзника позволял себе в разговоре слово гарантии, Филимонову хотелось незамедлительно залепить ему в ухо. Он с удовольствием придушил бы сегодня, если бы умел и если б дозволили, почтенного редактора вечерней газеты — просто так, ни за что, за неприятную манеру близоруко щуриться и напоминать о тарифах и сметах. Филимонов сожалел, что колкое слово компромисс, заостренное с одной стороны, а с другой, как ему виделось, расщепленное кисточкой, не может костью застрять поперек горла потенциального конкурента, чье опухшее лицо напоминало Филимонову о его собственной вчерашней попойке. Филимонов не был хорошим дипломатом, так же как не был никто из его собеседников; зная настоящую цену себе и своим предложениям, каждый пытался обсчитать партнера на двадцать копеек, не столько, понятно, для дела, сколько непонятно для чего — наверное, для пробы — в перспективе грядущих великих торгов.

Хорошим дипломатом слыл Косолапов. Но Косолапова «не было» в городе, хотя знали, что «был». Он был и слыл, но был как бы инкогнито, а слыл как бы заочно.

В половине шестого Филимонов позвонил по секретному телефону — следовало отчитаться. Патрон отключил трубку: любовь, рыбалка, лес, медитация, чтение книг — все что угодно — гимнастика, сон, рукоделие; в любом случае, отключив телефон, Косолапов заранее одобрял филимоновские поступки. Больше сегодня Филимонов не будет звонить.

За три недели пребывания в этих краях он обзавелся кое-какими связями. О конспиративной квартире Филимонова не догадывался никто.

Филимонов повернул машину на Береговую улицу.

Ел борщ. Ольга налила ему рюмку, села напротив.

— Я за рулем.

— Ой, тогда уберу…

— Ладно. Одну можно. А ты?

— Не-а…

— Как знаешь. Ну, ваше здоровье…

Борщ был дьявольски вкусный.

Вчерашний.

Она ждала вчера еще Филимонова. Завтра тоже был бы хорош, позавчерашний. А если не завтра, тогда бы Филимонов не пришел никогда.

— Как Ленинград? (Ольга называла Петербург по старинке.)

— Холодно, — сказал Филимонов, — сыро, дожди.

Она работала в городской библиотеке, поэтому дни визитов Филимонов называл библиотечными.

— Вашего Богатырева не знает никто, — Ольга сказала.

— А ты спрашивала?

— А как же… Мы на работе всех обсуждаем. Вот Несоеву знают, Каркара знают…

— Несоева — наша. Каркар — не наш. И что говорят про Каркара?

— Бандит, говорят.

— Правильно, — сказал Филимонов.

— А Богатырева никто не знает.

— Это и хорошо, он человек новый, он тем и ценен.

— А еще чем ценен?

— Больше ничем.

— Совсем ничем?

— Глуповат, — сказал Филимонов, — косноязычен. И внешность у него неважнецкая. Объектив увидит — глаза таращит.

— Идиот, что ли?

— Да почему идиот? Просто тусклая личность и все… С нулевой репутацией… Только ты никому не рассказывай… Между нами, лады?.. — Он облизал ложку, улыбнулся. — Чем же тебе не нравятся идиоты? Я и с клиническими работал идиотами, и ничего, как миленьких избирали.

— Неужели получше найти некого?

— Ну, это не ко мне вопрос.