— Помню, в Красноярске, — сказал Борис Валерьянович, повернувшись на стуле к Тетюрину, — мы удачно отрабатывали понятие «пробитократия». Вы, конечно, знаете, что такое пробитократия?
Тетюрин, к своему стыду, не знал почему-то.
— Власть порядочных, — сказал Борис Валерьянович. — Покумекайте. Может быть, пригодится.
Собрание еще долго обсуждало порядочность Богатырева. Порядочность одобряли. С оригинальной классификацией всевозможных порядочностей знакомил коллег Борис Валерьянович Кукин, он еще в Красноярске разработал теорию. Тетюрин больше не слушал ученого мужа, Тетюрин думал о пробитократии — вот какое зерно упало на благодатную почву, — дымоход вдохновения расчищался в Тетюрине, идея порядочного Богатырева обретала черты высокой утопии. Нельзя прожигать жизнь, надо работать, работать, работать, работать! Спать он ляжет нескоро, ведь он выспался. Наконец-то Тетюрин устроен. № 432, сносный вполне, пускай и не президентский люкс, принадлежит законно Тетюрину. Через двадцать минут он получит аванс — 250 баксов, а также пачку бумаги, ручку и карандаш, коробку скрепок и набор фломастеров. Договор, который подпишет Тетюрин, будет темен, замысловат и богат общими фразами; лишь два пункта отличаются вразумительностью: нельзя выводить из строя компьютеры и нельзя разглашать служебные тайны.
С первыми лучами солнца на широкий Троицкий проспект выезжает поливальная машина с красным бампером. На обеих сторонах приплюснутой цистерны броская надпись: «ЧЕСТЬ И ДОСТОИНСТВО». Мало кто в столь раннее время выходит из дома, а потому и под обаяние пропаганды «честодонтов» попадают немногие: дворники, деловито размахивающие метлами, да стрелки вневедомственной охраны, спешащие сменить отдежуривших ночь товарищей.
Вот и Тетюрин, перепутавший день с ночью, оживил собою безлюдную в этот час местность; обойдя выдвинутое, как ящик стола, здание Администрации, он повернул в городской парк. Он гулял перед сном после праведных ночных трудов, жадно вдыхал холодный утренний воздух. Он шел к реке — на звук пароходного гудка и на просвет между деревьями.
Тетюрин уже установил истину. Он уже знал, где он.
Имя городу было Т-ск.
Раньше город назывался иначе. Тетюрин знал как.
Он не знал только (забыл!) имя реки.
Волга? Ока? Днепр? Дон?
Он забыл географию.
Анастасия Степановна Несоева, член политсовета движения «Справедливость», кандидат от блока «Справедливость и сила», справедливая, сильная, стильная женщина средних лет, ехала на своем серебристом «форде» ни свет ни заря.
Путь ее лежал мимо Синего Дома. Очаровательный новодел, действительно синий, с участком земли, к нему относящимся, принадлежит, как знает любой в Т-ске, компании «Алекс». Один из бывших мужей Анастасии Степановны когда-то был совладельцем компании. Был да сплыл. Теперь «Алекс», по слухам, финансирует «Справедливость и силу». Отвечают ли слухи действительности, знает Несоева, но не скажет.
Она попросила помедленнее, водитель сбросил скорость. В левом крыле здания размещается, по юмористическому определению Несоевой, постоялый двор; Анастасия Степановна глядела на окна, нет ли света на третьем. На третьем не было, а у Никитича на первом был.
— Стой, — сказала водителю, — дай назад.
Водитель совершил нехитрый маневр.
Увидев из окна подъезжающий «форд», Никитич поспешил на входе встретить Несоеву.
— Здравия желаю, Анастасия Степановна!
— Рыбок кормишь? — спросила Несоева.
— В данный момент кофий пью, — рапортовал Никитич. — Милости просим.
— Я на секунду.
Не хотела с ним на лестнице разговаривать — вошла в комнату: Никитич и в самом деле кофе пил, орешки в шоколаде лежали на блюдечке. В комнате у него пахло рябиной.
— Спит? — спросила Несоева, показав пальцем наверх.
— Наш-то? А как же! Они поздно встают.
— Ни на что не жалуется? — спросила Несоева.
— Никак нет.
— Будешь ерничать — в лоб дам.
Взяла орешек, в рот положила.
Он служил охранником еще ее первому мужу. После того как в плечо пуля попала, стала сохнуть рука. Правая. Теперь Никитич работает аквариумистом. Здесь и живет. Аквариумов немного, всего четыре, включая его собственный. Он и помимо аквариумов следит за порядком, а также руководит кастеляншей.
— Может, ему что-нибудь надо? — продолжала допытываться Анастасия Степановна. — Ты не спрашивал?
— Надо будет — сами попросят.
Несоева дала в лоб. Не сильно.
— Да я что! Я их и не вижу почти что! — тем же тоном отвечал Никитич. — Тихие больно. Нет они там или есть?
Слыл хохмачом в молодости. И в зрелом возрасте все хохмил. Дохохмился. Несоева знала: если Никитичу сказать: «Я не барыня», — он воскликнет: «Вы круче барыни, Анастасия Степановна!»
— Подожди, — насторожилась Несоева. — Он там или нет?
— Сказали, что нет.
— Сказал, что нет? Кому сказал?
— Мне сказали, что нет.
— А сам, значит, есть?
— Сами есть.
— Ну смотри у меня, — Несоева вышла.
Никитич, стоя у окна, ждал, когда «форд» отъедет. Потом сел за стол.
Он знал, что Косолапов есть.
Он знал также, что некоторые считали, что Косолапова нет.
Но так думали те, кто плохо знал Косолапова.
