– Приходили угрозы от правящих. Меня требование прекратить, молчать, отказаться от слов. Я только смеялась. Никто не указывать мне, что я должность говорить и чувствовать! Самонадёжность. Глупая.
Её губы искривила горькая усмешка.
– Они найти повод. Раз я высказать недальновидность начальства о замена старый оружие на плохой новый. Признали как «неповиновение старший-звание» и «попытка саботаж-приказ». Осудить.
Она резко остановилось, будто влетев в невидимую стену. Янтарные глаза с невероятно расширившимися зрачками не мигая глядели куда-то мимо Эйнстока. Сквозь него.
– Те, кто был близкий – отречься. Семья, друзья, обручённый. Никто не вступился защита. Иные и совсем говорить клевету и подлость. Запугивание-страх или испуг об самость – не знаю. Наказание. Разжаловать звание, публичный подпиливание рог, три цикла-спутник заключение. Минимум срок. Огромность, бесконечность-ужас срок. Взятка-приказ для тюремщики: три цикла-спутник – унижать, калечить, пользоваться тело об круг.
Её лицо одеревенело, голос звучал бесцветно, взгляд застыл.
– Вышла к свободе – месть. Убивала. Много. Жестоко. Тех, кто был причастен. Тех, кто лгал. Успела не всех. Жаль.
Ррагна зажмурилась, тряхнула головой, а после вновь принялась ходить взад-вперёд. Три шага влево. Два вправо.
– Тюрьма снова. Изоляция-зона в ожидании приговор. Это, – она на секунду остановилась и коснулась металлических пластин у себя на лбу, – оттуда. Охрана жать кнопка, заключённый биться конвульсия, пропадать желание убегать. Я – не пропадать. Пыталась. Много раз. Очень много, что система единственно ломаться, имплант замкнуть.
Ррагна остановилась, помолчала. Кажется, хотела было опереться о край панели управления, но с изумлением уставилась на кофейную чашку, будто только заметив её.
– «Тар’рха» был смертник-корабль. Нвер нет казнь для опасный отщепенец. «Негуманность». Гуманность – запихать капсула и выстрелить об космос как можно далеко от нвер-сектор. Возможность кто-то найти и спасти. Смешно. Отсроченная смерть. Нверы название это «высшим правосудием».
Она вновь замолчала. Эйнсток не торопил, наблюдая, как Ррагна тянется к кофейной чашке, как, не касаясь её, греет пальцы над паром. Как вздрагивает и отдёргивает руку, зябко обхватывая плечи ладонями.
– Керриг Наррас – сержант-охрана на «Тар’рха». Лететь долго. Часто говорить. Керриг слушать. Керриг верить мне. Керриг желание помочь.
С её губ сорвался не то нервный смешок, не то всхлип.
– Я не просить его об судно мятеж. Не просить помощь единственно. Но он… Мыслится, нет желать убивание весь корабль и об себя. Хотел жить. Делать правильно. Не знаю, почему совершить так отчаянный: из-за слушать мои слова за свобода об нвер или… из-за быть со мной не как вместе-друг. – Ррагна тяжело вздохнула. – Не мог понимать, что после издевательство-насилие я неумение быть так, как он нужно. Если бы он стать больше близость – я плохо об рассудок. Агрессия-убивать. Ужасность. Керриг – хороший. Не заслуживал так плохо. Теперь его нет. Мне горечь и печаль, но так лучше. Я благодарность за жизнь-шанс, который он дать для меня. И ты. Ты давать жизнь тоже. А я… В отплату я делать для тебя так кошмарность…
Эйн поднял руку и несколько раз повёл раскрытой ладонью перед лицом.
«Не понимаю».
Кажется, даже для того, чтобы глянуть на Эйнстока исподлобья, почти не поднимая головы, Ррагне потребовалось приложить немало усилий.
– Когда чуянье страх опасность, страх боль, страх принуждение и насилие – бешенство-пелена. Не помнить себя, рвать, кромсать, убивать. Из-за этого ты пострадать. Из-за того, что я не умение держать свой ужас и ярость, – её голос ощутимо дрогнул.
Эйнсток покачал головой.
«Я был недостаточно осторожен. В этом нет твоей вины».
– Я просить твой прощение за это. И за то, что лгать.
Она подошла ближе. Чуть склонилась над креслом. Кажется, хотела коснуться плеча Эйна и даже протянула было руку, но тут же отдёрнула её, как от кофейной чашки парой минут ранее.
– Я дурно уметь говорение-неправда. Быть плохо. Страх единственно. Из-начало: страх, что вы убить или отправление обратно-тюрьма. Следующий страх, что презрение поголовно, отторжение все. Что я снова изгой. Потом… – её голос опустился до шёпота, – страх, что отторжение…
Эйнсток непонимающе сморгнул: переводчик отчего-то пропустил эту фразу, как ранее пропускал лишь специфические понятия, не имеющие аналога в человеческом языке, или непереводимый жаргон.
Ррагна молчала, кусая губу и упорно глядя куда угодно, кроме Эйна.
Эйнсток же, напротив, никак не мог перестать смотреть на неё. На тень от ресниц, падающую на тёмные круги под глазами. На заметно заострившиеся скулы. На искусанные губы. На пальцы опущенных рук, хранившие едва уловимый запах кофе. Эйнсток смотрел, изо всех сил пытаясь понять: зачем она рассказала? Зачем открылась, когда в живых не осталось уже никого, чтобы поведать правду? Зачем позволила воспоминаниям причинить себе боль? Зачем сказала всё это именно ему?
