У нас всё получилось! После выступления старшая пионервожатая организовала фотосъёмку участников мероприятия вместе с Павлом Ильичём и Людмилой Владимировной, которая очень просила, чтобы ей обязательно привезли фотографии. Она оставила свой адрес и телефон. В конце дня я уехал в Москву на автомобиле вместе с Людмилой Владимировной.
В 1958 году в столице пролетарскому поэту установили памятник. «Пролетарский поэт» – так его тогда называли. Я несколько раз заново открывал для себя этого уникального творца. Агрессивный ниспровергатель, громила, правофланговый большевистской идеи, готовый «кастетом кроиться миру в черепе»… а в жизни проявлял себя как сюсюкающий хлюпик, особенно в отношениях с любимой. Похоже, что этого «недуга» не избежали и другие мощные деятели в ту переломную эпоху. Аристократы духа Блок, Бальмонт – непостижимо странными были они со своими близкими, особенно с дамами сердца.
Тёплый июльский день. Собралось много народу. Зазвучали речи, слетело покрывало, и обнажился монумент поэту Владимиру Маяковскому. Место ему определили на главной улице Москвы, между Горьким и Пушкиным («После смерти/ нам/ стоять почти что рядом:/ вы на Пе,/ а я на эМ»).
Вечерело, а народ всё не расходился. Сами мы с Витькой Татарским уже третий час стояли около памятника.
– Надо бы стихи почитать, – предложил Татарский.
– Начинай, – одобрил я.
Виктору зааплодировали, кто-то крикнул: «Ещё давай!» Теперь моя очередь:
Нас поддержали – многие в этот вечер читали стихи здесь. На следующий день мы с Татарским снова были у памятника и снова читали допоздна. А на третий день пришли поэты Евтушенко, Вознесенский и другие – читали стихи Маяковского и свои собственные.
Август. Лагерь в Мещерине. Чеховым заниматься не стал – понял, что не по зубам такой материал нашему драмкружковскому составу. Вспомнил прошлое лето в «Рузе» и предложил, как мы делали там, устроить конкурс на лучшую отрядную песню. Моё участие в подготовке ограничилось помощью в инсценировке песен.
Девятнадцатое августа, день рождения Иры. Сочинил стихи для неё, записал на пластинку. Преподнёс её имениннице вместе с тортом и большим букетом гладиолусов. Увы, стихи не произвели впечатления.
За лето одолел и «Анну Каренину», и «Мадам Бовари». Не давала мне покоя загадка женской души. Анна мне тогда совсем не понравилась: «С жиру бесится или уже по самой своей натуре предрасположена к распутству, – так я для себя решил. – А Бовари ещё хуже».
Что же это всё-таки за штука – ЛЮБОВЬ? То, что она бывает с первого взгляда, это я на себе испытал: увидел и влюбился, и вот уже четыре года люблю. Это же любовь – что же, если не любовь? Любовь. Сначала такая вкрадчивая влюблённость, а потом раз – озарение! У меня это озарение длится пятый год.
Пушкин больше пишет про ревность. У Лермонтова – чувства безответные. У Блока in vino veritas. У Есенина «отоснилась навсегда»[30]. Маяковский криком кричит – маму зовёт…
Пока я раскисал от сердечных страданий, как юный Вертер[31], подоспел сентябрь, а с ним подкатила и взрослая жизнь. Нашу 61-ю школу закрыли, учащимся же предложили перейти в другую, что находилась неподалёку – за церковью Спаса на Песках[32]. Этот храм Божий запечатлён В. Поленовым на картине «Московский дворик».
В школе, куда мы перешли, явно был перебор учащихся. На второй день моей учёбы там мне дали понять, что это учебное заведение не про меня – мне надо куда-то в другое место, потому что для этой школы знаний у меня точно не хватает. Я решил продолжить образование в ШРМ – школе рабочей молодёжи. Но для этого надо устроиться на работу.
Иду по Арбату, а в голове Маяковский отбивает такт моим шагам:
На здании военной прокуратуры объявления о работе. Первое, что прочитал: «Требуются кондукторы».
Другие объявления уже читать не стал, а поехал на Силикатный завод – там рядом автобусный парк. Восемнадцати мне ещё не было, но всё же на работу меня взяли. «Доверили» самый длинный и трудный маршрут номер шесть: «Силикатный завод – Даниловский рынок». На работу выходить через два дня.
