Перед Новым годом позвонила Анна Гавриловна Бовшек и попросила почитать Есенина в Доме журналистов на вечере памяти поэта. Я выбрал три стихотворения: «Песнь о собаке», «Снова выплыли годы из мрака» и «Дай, Джим, на счастье лапу мне»[36]. На мероприятии я узнал, что в зале, где оно проходило, 33 года тому назад для прощания с Есениным был выставлен гроб с его телом. Я позвал на этот вечер Ирину, но она не пошла. Ещё я надеялся, что она пригласит меня встретить Новый год, но напрасно. С кондуктором-почтальоном ей было неинтересно встречать Новый год.
Первого января в шесть утра я уже сортировал газеты. Мне предложили ещё разнести поздравительные телеграммы и открытки. Работа денежная: вручишь телеграмму, а тебе – рубль или даже трёшку. Главное, поздравлять с Новым годом.
Больше всего поздравлений получал (я даже его фамилию запомнил) некто Околокулак. Он жил в одном из «курятников» во дворе за Музеем Востока. Воспетая В. Высоцким коммуналка с длинным змеевидным коридором, который надо было пройти насквозь, вплоть до самой кухни. И там, в «ящике» полтора на полтора метра, приподнятом на метр от пола, жил Околокулак. Ни дать ни взять избушка, только вот без курьих ножек. Я в этот «ящик» доставлял всего одну газету – «Медицинский работник». Наверное, Околокулак был врачом.
В конце января газеты «Правда» и «Известия» вышли аж на двадцати страницах каждая – публиковались контрольные цифры внеочередного XXI съезда КПСС. Ужас! Я и так-то ходил навьюченный, как верблюд: на спине сумка в метр толщиной и спереди, сколько рук хватало, кипы газет. (Когда я смотрю на картину В. Перова «Тройка», где дети в упряжке тащат непосильную для них тяжеленную бочку, я вспоминаю себя в бытность почтальоном.) «Контрольные цифры» я разнёс за три ходки.
Пришёл, как всегда без предупреждения, наш дальний родственник, «писатель» Семён Минаевич. С тростью пришёл. Мама сразу это заметила:
– Семён Минаич, чтой-то Вы на трёх ногах?
– А, понимаш ты, упал тут – скользко было. Колено ушиб. Побаливает.
– Как Матильда Генриховна?
– Всё хорошо. На пенсии, понимаш ты. Мы теперь оба пенсионеры. Разленились вконец, понимаш ты. Утром час битый спорим, кому чайник ставить.
– Семён Минаевич, – вступил я в разговор, – а на какой почте работала Матильда Генриховна?
Оказалось, что жена нашего «писателя» работала в том же самом отделении, что и я.
– Я сейчас тоже там работаю. Разношу утреннюю почту. Мой участок от Дома журналистов и до Никитских ворот. А учусь я в школе рабочей молодёжи, в десятом классе. Недавно я в Доме журналистов Есенина читал: три стихотворения про собачек.
«Писатель» вздохнул тяжело:
– Способный был… А человек – плохой… пьяница, понимаш ты, и матершинник. От водки и повесился. Он меня вот этой вот тростью два раза по горбу огрел. В «Домино» это было, в кафе, понимаш ты. Он, Есенин, сидел с Мотей Ройзманом – у них с Мотей своё литературное направление. Я сидел, понимаш ты, со своей пролеткультовской компанией – у нас своё. Заспорили. Я сказал Есенину, что он – поэт пьяных кабаков, а он, понимаш ты, схватил Мотину трость и по спине меня. Драка, сцепились – насилу разняли. До милиции тот раз не дошло.
Я взял трость. В голове ничего не щёлкнуло, но было приятно её держать.
– А к Вам трость как попала?
– Это уже в тридцатых, понимаш ты, дело было, перед войной. Встретил Мотю, у меня как раз день рождения был. Отметили скромно, понимаш ты. А у Моти была эта вот трость, ну, он и подарил мне её. Напомнил, как этой тростью Есенин крестил меня в писатели.
Семён Минаевич на этот раз у нас засиделся. Достал из бокового кармана пиджака сложенную картонку, извлёк из неё листок отрывного календаря. На обороте был напечатан его рассказик «Хитрый пескарь». Он начал читать его маме, а она делала вид, что ей интересно.
Отец пришёл с работы. Мама разогрела ему ужин.
– Семён Минаич, поужинаете с Петром Никаноровичем?
– Нет, нет, нет, нет, – и «писатель» засобирался домой.
Способ избавиться от него был верный, срабатывал не раз: предложи ему поесть или чаю попить, и он тут же подастся домой. Семён Минаевич ушёл, а трость, которой Есенин крестил пролеткультовца Мину-Днепровского, запала мне в память.
Весна. Восьмое марта. Опять полно поздравительных телеграмм и открыток. Сам я поздравил маму, Иру, Евгению Васильевну и Анну Гавриловну. Анна Гавриловна сказала, что уходит из Дома пионеров и будет работать в Музее А. С. Пушкина. Попросила меня выучить несколько строф из «Евгения Онегина» для литературного вечера. Мероприятие намечалось на конец марта. Я воспользовался случаем: позвонил Ире и пригласил её на вечер… Отказ.
У входа в Щукинское училище прочитал объявление: в мае начнутся консультации для поступающих.
