Седьмого апреля пошёл поздравлять Марию Гавриловну с днём рождения. Купил тюльпаны и бутылку водки. Иры дома не было. Вручив цветы, поставил, как баянист Слава, спиртное на стол. Мария Гавриловна опрокидывала в себя рюмки не морщась, закусывала мало – в основном курила. Вспоминала молодые годы: как партизанила на Дальнем Востоке, как командовал отрядом её отец, как рано вышла замуж и уже в восемнадцать родила Володю. Поведала про город Благовещенск, где они жили с молодым мужем. Он служил в пограничной части, контролировавшей границу с Китаем, а она работала в уголовном розыске. В начале тридцатых их перевели в Москву, её карьера продолжилась в НКВД. И тут Мария Гавриловна рассказала, как вычистила Сокольнический район от «вшивой интеллигенции», упомянула, как Правительство подарило ей квартиру врага народа – тенора Большого театра Ивана Жадана. Она призналась, что сын её в восемнадцать лет стал отцом и Ирочка – его дочь, а не сестра. А маму её Мария Гавриловна посадила, а собственного сына сослала на Дальний Восток – в те края, откуда сама она и приехала. Ирочку же они с мужем удочерили. Заговорила о своей любви к Сталину и ненависти к Хрущёву. И напоследок рассказала, как её муж, генерал Николай Дмитриевич Мельников, организатор партизанских отрядов на оккупированной территории, совершил самоубийство в её день рождения седьмого апреля 1944 года – застрелился.
Казалось, нет конца и края расстилавшемуся от этой исповеди мраку. У меня волосы на голове шевелились, и хмель совсем не брал. Пришла Ира – усталая. Оставил их с Марией Гавриловной отдыхать, сам – домой. Брёл в полнейшей прострации, в каком-то облаке безысходного ужаса. Хотелось призвать Фёдора Михайловича, но и ему, верно, столько преступлений не снилось. И можно ли вообще определить для них меру наказания? А сколько униженных, сколько оскорблённых… Достоевский, Достоевский…
Четыре дня я был не в себе… И вдруг во ВГИКе раздалось по громкой трансляции:
– Работают все радиостанции Советского Союза, – металл Левитана заставил замереть на месте, – …пилотирует космический корабль гражданин Советского Союза майор Гагарин Юрий Алексеевич.
В одно мгновенье ошеломляющая новость вызвала такой восторг, такие эмоции, такие крики, такой звон!.. Ура! Ура! Ура!.. Гагарин! Наш! Первый! Радость зашкаливала. Это ликование что-то мне напоминало. Ну, конечно же! Девятое мая 1945 года. Победа! Это была ПОБЕДА! Наша победа! Мы, русские, первые в космосе!
Ни 12, ни 13 апреля занятий не было. 14-го, казалось, вся Москва вышла встречать ставшего навеки родным Юру.
В учебной студии института я снялся у Байтенова в короткометражке «Зона» для курсовой работы, а ещё у Бориса Григорьева – играл Безайса (это по книге Виктора Кина «По ту сторону»).
А ещё – на четвёртый день после полёта Гагарина – мне стукнуло 20 лет. Отметил событие и с роднёй, отметил и на курсе. Как раз в тот день Тамара Фёдоровна, оценивая работу Булата Мансурова, произнесла заветное «лапидарно». Мы гуляли в аудитории с песнями и танцами, пока комендант Борис Иванович не попросил нас покинуть институт. Лужина подарила мне книжку, надписав её: «Будь счастлив, Дон Гуан».
На перемене новая студентка на нашем курсе Галочка Польских объявила:
– Тарковский джинсы продаёт.
Разложив джинсы в холле второго этажа, Тарковский уже торговался с тремя студентами. Мне очень хотелось ходить в настоящих джинсах – синих, с медными заклёпками. Но у Тарковского были даже не джинсы, а какие-то штаны серого цвета.
– Разве это джинсы? – спрашиваю.
– Это пойские, – Андрей не выговаривал «л».
– Джинсы – они синего цвета.
– А эти серого. Какая разница?
– А заклёпки медные где?
– Эта мода быва и пропава.
– Да настоящие-то джинсы поставишь – и они стоят. А эти – тряпка какая-то!
– У них и цена другая…
В общем, не купил я у Тарковского джинсы, однако подвернулся другой случай. Мой сокурсник, индонезиец Шуман, снимал для курсовой работы сюжет про молодых ребят, выросших на улице, – про шпану. В этой короткометражке он предложил мне сыграть главную роль. Я согласился, но с условием, что за работу он мне достанет настоящие джинсы. Ударили по рукам – и уже через неделю я форсил в самых что ни на есть джинсах – синих и с медными заклёпками.
Как-то Жанна Болотова – «чистейшей прелести чистейший образец» – отводит меня в сторону и «совершенно секретно» приглашает на свою свадьбу. Просит держать всё в тайне, сказав, что со всего курса позвала только меня и Мишу Кобахидзе.
– А он-то кто?
– Кто – он?
– Ну, этот – жених?
– Коля Двугубский.
Вот тихоня!.. Скрытная какая! Прям разведчица. Какого парня захомутала! Художник. С шикарными манерами. Сама элегантность. Светлый замшевый пиджак. Даже неприступные киноведки на него засматривались.
