– Похоже, эта пройдоха, эта предательница тебе ничего об этом не говорила, так?.. Если я вернусь в тебя, все будет как раньше. Я сделаю так, что ты забудешь об этих минутах, и я снова стану воспоминанием о Беатрис. Ты сможешь меня оплакивать, я буду приходить к тебе во сне. Тебе не кажется, что это гораздо лучше, чем если ты останешься один? Если ты снова меня примешь, ты вновь будешь
Внезапно, слушая даму номер тринадцать, Рульфо кое-что понял.
Это и было настоящей целью его
Он прошел сквозь весь ад ужаса и тьмы только для того, чтобы оказаться ровно в этой точке, в этом глубоком и ледяном подвале; дальше – либо пустота, либо возвращение в прежнюю жизнь. Это почти как пытаться выбрать между ярмом будущего и бесплодной пустыней прошлого. И он подумал, что над этим решением, как маятник, раскачивается из стороны в сторону все его существование.
Несколько секунд Рульфо и дама номер тринадцать смотрели друг на друга.
И он осознал, что она права. Невозможно жить без мечты. Если он потеряет Беатрис, он утратит нечто большее, чем та жизнь, что еще остается: он утратит также и ту часть жизни, что уже прожил. Нет человека, способного пойти на это. Никто не может перенести разрушение
Она и в самом деле была права, и именно поэтому он знал, что решение принято. Потому что существуют такие вещи, о которых невозможно рассуждать, но они-то и есть самые важные в жизни. Циклон. Поэма. Месть.
Он выдержал взгляд дамы, прекрасный взгляд Беатрис, оправленный в раму жутких костей черепа.
– Я уже выбрал.
Она по-прежнему улыбалась, но это была уже не настоящая улыбка, вызванная мышцами в уголках рта, а фальшивый оскал голого мрамора, желтой кости, оправленной в десну.
– После меня – только молчание, Рульфо, – пригрозила она. – Я – последний стих. За последним стихом наступает молчание.
– Я знаю. Но я
– Ты совершаешь ошибку. Позволь мне показать тебе, что ты совершаешь ошибку…
Рульфо не дал ей продолжить. Он прочел следующую строфу, глядя в глаза, которые принадлежали Беатрис Даггер:
И, словно ее плоть была тающим льдом, дама истончилась. Скелет потерял объемность, сморщился, как листок бумаги. Шея вытянулась и стала тонкой, как черенок, плечи уподобились перекладинам креста, руки и ноги – лапкам насекомого, челюстные суставы развалились, и рот раскрылся, словно пустая могила. И только глаза, сами по себе, как капли воды в глубине орбит, оставались теми же. Зеленые глаза Беатрис Даггер, не мигая, глядели на Рульфо, медленно погружаясь в пропасть распадающегося тела.
– Саломон, ты еще не знаешь, что такое молчание… Что угодно лучше этого…
– Ты – нет.
– Саломон…
– Убирайся из моей жизни.
– Саломон, нет…
Рульфо забыл почти все стихотворение, но еще помнил последнюю строфу, последние три стиха. Он прочел два:
Дама онемела. Тело ее было уже не чем иным, как бесформенными клочками, но ее глаза по-прежнему сверкали изумрудами посреди шелестящего тающего тумана.
Рульфо глубоко вдохнул и произнес последний стих:
Порыв ветра за его спиной распахнул окна и надул занавески. Взгляд Беатрис тоже закачался в волнах воздуха.
И вот тогда Рульфо показалось, что сквозь зеленые зрачки он может разглядеть свои книги – поэзию, выстроившуюся в ряд на полках противоположной стены.
Мгновение спустя
он видел уже
только книги.
Три дня. Осталось три дня. Если дама не соврала (а она просто не могла этого сделать, заверила Ракель), дамы соберутся в субботу, в полночь. Семьдесят два часа, чтобы спланировать все их действия. Семьдесят два часа, чтобы продолжать жить и подготовиться к тому, что их ждет. Бальестерос не думал, что он готов, но понятия не имел, ни что ему следует делать, ни даже что это значит – «быть готовым».
