Дама номер 13 полностью

Она так и знала. Вот оно! Это и станет ее оружием.

Эти два стиха – словно стальной клинок, с которым легко справится даже не натренированная глотка. Всего лишь клинок, но и клинок способен убивать. Секрет заключался в аллитерации тех трех слов, что включали в себя букву «n»: Viento, muelen, pan. Не походившее на них слово agua должно вынырнуть коротким выкриком. Она не знала, каким может быть общий эффект обеих строк, но полагала, что даже она за немногое оставшееся у нее время сможет превратить их в острую стрелу.

Она вышла из комнаты – бледная, глазищи вполлица.

– Хочешь кофе? – предложил Рульфо.

Она отрицательно покачала головой.

– Тебе нужно чего-нибудь поесть.

– И отдохнуть, – вставил слово Бальестерос.

– Со мной все в порядке. – И подняла на них свои огромные черные глаза. – Есть один шанс.

Мужчины, оба, внимательно на нее смотрели.

– Я нашла один простой стих. Думаю, что даже я с ним справлюсь. Когда против тебя шабаш — это, конечно, не более чем выйти на бой с одной булавкой, я знаю. Но дама номер тринадцать дала нам доступ: они будут без защиты. Если у меня получится, то и такая булавка сможет нанести им урон…

– Понятно, – принялся размышлять вслух Бальестерос. – Это как будто у тебя в руках только рогатка, но ты заранее знаешь, что если попадешь в центр мишени, то наверняка их достанешь.

Она кивнула.

– А каковы шансы, что они этого не допустят? – принялся выспрашивать Рульфо.

Девушка глубоко вздохнула, как будто ждала этого вопроса:

– Только один: в том случае, если они обнаружат, что у нас есть доступ. Но это вряд ли, потому что мы действовали сами, без чьей-либо помощи. Заставили выйти последнюю даму. Насколько я помню, нет таких стихов, которые могли бы их предупредить и насторожить. Но это было раньше, понимаешь?.. Ведь не проходит ни дня без того, чтобы не появились… на многих языках… миллионы новых стихов… Или чтобы хотя бы одна из них не научилась по-новому декламировать какой-нибудь уже известный…

– А что, если они обнаружат его – наш доступ? – спросил Бальестерос.

– Тогда они опередят нас… и булавка останется всего лишь булавкой. Но это маловероятно. Обнаружить доступ практически невозможно.

Мужчины переглянулись. После короткой паузы ее последние слова как будто повторились эхом.

– В любом случае, – сказал Рульфо, – больше нам ничего не остается.

Юная Жаклин находилась внутри комнаты без окон, звуконепроницаемой, задрапированной гардинами и устланной коврами, все это алого цвета: это был ее рапсодом – комната для декламирования. У каждой дамы был по крайней мере один рапсодом. Прислуга не имела права туда входить и даже не подозревала о его наличии. Рапсодом располагался в самой удаленной и изолированной части дома, к тому же несколько филактерий, написанных на косяках двери, препятствовали попаданию туда не только прислуги, но и других дам.

Жаклин, голая, стояла на коленях в центре этого небольшого помещения, руки разведены, как при молитве, символ Саги на груди – маленькое золотое зеркальце, свисающее с тонкой шеи. На ней и вокруг нее – на белых бедрах и на ковре – виднелась кровь. Ее кровь. Два длинных и толстых гвоздя вонзались в ее коленные чашечки, и она опиралась на маленькие головки гвоздей, едва сохраняя чудовищное равновесие. Еще пара гвоздей насквозь пронзали ей запястья, торча на несколько сантиметров с другой стороны.

Никакого удовольствия она не испытывала. Как раз наоборот – леденящая, всепожирающая боль терзала ее, и чем дольше она опиралась всем своим весом на торчащие гвозди, тем сильнее становились ее страдания. Губы ее дрожали, лицо покрылось потом; ее сердце и мозг, затуманенные страданием, готовы были сдаться. Конечно же, за пределами рапсодома она на это не решилась бы. Но здесь, внутри, Жаклин была не Жаклин, а другой. Тем, что жило в ее глазах.

И это заставляло ее время от времени заниматься очень неприятными вещами.

«Но совершенно необходимыми, и ты это знаешь».

В некоторых случаях, чтобы декламировать стихи власти, следовало использовать нечто более серьезное, чем вуаль вместо кляпа, танцы до полного изнеможения или какой-нибудь наркотик. Она открыла, что стихи, произнесенные в момент невыносимого страдания, могут порождать самые неожиданные эффекты. Голос, оказывается, чудесный инструмент – он способен передать оттенки самых разных настроений и состояний духа. Он звучит неодинаково при усталости, радости, экзальтации или печали. И звучит совсем иначе при самой изысканной боли. Сконцентрировать в словах это ощущение было равнозначно тысячекратному, нет, в миллион раз усиленному результату. А то, что она наносит себе увечья, Жаклин нисколько не беспокоило, поскольку по окончании сессии ей стоит лишь произнести соответствующую филактерию – и от этих ран не останется и следа.

В данный момент она готовила декламацию своего секретного Элиота.

Ее Элиот должен был прозвучать как никогда раньше – и в рапсодоме, и в мире.