– Неделю назад я еще не видел того, что пришлось повидать с тех пор. Когда я вспоминаю Хулию, которая мне угрожает, я прихожу в ярость. Комната моей дочери все еще в крови. И до сих пор в моих пальцах живо отвращение к этой твари, которое я испытал, когда мы тащили ее из ванны, к этой твари, ставшей потом женщиной и заговорившей. Мне страшно, Саломон, очень страшно, так страшно мне не было никогда в жизни, даже тогда, когда я сидел в машине рядом с Хулией, с этим ее взглядом… Но я открыл одну вещь: страх делает меня опасным.
– Опасным для кого?
Мгновенье Бальестерос смотрел на него, не говоря ни слова.
– Не знаю, возможно, для меня самого, но я точно знаю, что теперь я вас не брошу. Ты полагаешь, что меня это не касается, но ты ошибаешься. Мой отец говорил, что есть такие вещи, которые случаются с некоторыми людьми, но касаются они всех, и все люди должны отвечать за них.
Рульфо коротко хохотнул:
– Страх не сделал тебя опасным, он сделал тебя поэтом.
– Точно так. Поэтому и как раз поэтому –
Они взглянули друг на друга. Рульфо улыбнулся в ответ:
– Ты – самый лучший человек на свете… Или самый большой идиот.
– В таком случае нас уже двое. Давай выпьем, чтобы это отметить. – Бальестерос разлил по стаканам виски.
– Делай как знаешь, – сказал Рульфо, – только не надейся на свое ружье. Та единственная, которая действительно может нам помочь, единственная, кто может что-то сделать, сидит сейчас в твоем кабинете, читая стихи, и пытается вспомнить, как их следует читать. Если ей это не удастся, ни одно ружье в мире не поможет… Что бы мы ни сделали, это ничем не поможет.
– Меня просто восхищают такие люди, как ты, – настолько оптимистичные, исполненные надежды, – сказал в ответ Бальестерос и поднял свой стакан. – Выпьем за Ракель. Я верю в то, что у нее получится. У нее должно получиться.
Стихотворение – это лес, изобилующий ловушками.
Пробегаешь по строфам, даже не подозревая, что в нем есть стих – всего лишь один, но его достаточно, – стих, который точит когти, поджидая тебя. И все равно, красив он или нет, обладает литературной ценностью или полностью ее лишен: он ждет тебя там, заряженный ядом, искрящийся и смертельный, с берилловыми переливами.
В эти последние дни девушка час за часом проводила в попытках выловить хотя бы один такой стих. Она знала, что шансов почти нет: за такой короткий срок она вряд ли сможет найти и разучить нечто по-настоящему смертоносное, но их успех с дамой номер тринадцать вселил в нее новые надежды.
И сейчас она водила пальцем по строчкам, листала книги, ища проблеск света в чернильной тьме. Стих власти сокрыт среди других, подобно жиле в скале. Требовалась скрупулезная работа геолога, чтобы извлечь его на поверхность и показать отдельно во всем его блеске. Любая ошибка (не заметить какое-то слово, добавить другое) приведет стих в негодность.
Она быстро определила приоритеты. Греческие и латинские классики были очень мощными, но она решила, что не сильна в произношении на этих языках. Шекспир показался ей чрезмерным: если использовать его, не имея специальных навыков, есть риск самой взлететь на воздух. Некоторые терцины Данте, несомненно, обладали достаточной силой, чтобы смести весь
Ей нужно было стихотворение, которое обеспечило бы быстрый результат, но при этом относительно легкое для прочтения. Она уже поняла, что не должна искать свой стих среди самых трудных.
Была среда, ночь, но часы в кабинете Бальестероса показывали, что на самом деле уже наступил четверг. У нее оставалось семьдесят два часа. Усталая, она потерла глаза, буквы запрыгали перед ней.
«Шанс… дайте мне только один шанс, и, быть может, мне удастся тебя удивить, Сага».
Она закрыла сборник стихов Эзры Паунда[86] и взяла избранное Дамасо Алонсо[87].
И стала осторожно перелистывать страницы, склонившись над книгой, ярко освещенной направленным прямо на текст светом настольной лампы. Ее не останавливали ни изысканность слов, ни отточенность строф, ни значимость того или иного стихотворения, ни их возможная интерпретация. Ничего из этого она не пыталась уловить. Ей нужен был стих, который
Захватило дыхание. Она смяла страницу рукой. Потянула лист, едва не вырвав его.
Слова были в высшей степени простыми. Прочла их еще раз:
