Ножницы и ланцеты различных форм и размеров пронзали тощую плоть его ног. Голени были в нескольких местах просверлены. Тот, кто совершил это надругательство, несомненно, воспользовался маленькой дрелью, которая валялась на полу. Изверг не поленился воткнуть в полученные отверстия гвозди, а также просверлил в нескольких местах коленные чашечки. Но самое жуткое творилось в паху: множество хирургических инструментов, втиснутых в уретру и анус, стальным букетом торчало из чудовищно распухших и растерзанных сфинктеров. То, что не было покалечено, было сожжено. Обгоревшие спички и сигареты безмолвными палачами валялись по всей постели. Все свидетельствовало о том, что никто не торопился – то, что делалось, делалось со зловещей медлительностью, почти терпеливо: раны не походили на нанесенные внезапно, они явились результатом некой злонамеренной игры садистов, словно пазл наоборот, совершаемой над беззащитным телом.
«Медсестра. Санитар. Их холодные взгляды. Их хохот».
Рульфо, склонившийся над лицом старика, отпрянул, скривившись. И немедленно ощутил, что желудок его провозглашает свое первенство среди внутренних органов; он стал, конечно же, намного важнее, чем мозг, который отказывался думать.
– Я думаю, что… ему отрезали язык.
Внезапно Рульфо почувствовал, что сейчас его вырвет. Его охватил озноб, ладони стали влажными. Взглянув на Сесара, он убедился, что и его состояние немногим лучше.
– Давай выйдем на минуту, – сказал Сауседа, лицо которого покрывала восковая бледность. А как только они оказались в коридоре, предложил: – Давай несколько раз глубоко вздохнем. Иногда помогает.
Так они и сделали. Избавившись от тела Раушена перед глазами, находясь в «другой» атмосфере, Рульфо почувствовал, что позывы к рвоте постепенно отступают.
Голова у него кружилась. Страшно хотелось выпить, хотя бы воды, однако за бутылку виски он отдал бы в тот момент что угодно.
– Нам нужно проверить еще одну вещь. – Сесар набрал в легкие воздуха, а потом медленно его выдохнул, словно выполняя инструкции тренера по гимнастике.
И они вернулись в комнату, где их взорам предстал истерзанный труп Раушена. Сесар приподнял рубаху, обнажив живот. Выше лобка следы насилия отсутствовали, зато их взору предстало нечто другое.
– Вот оно, – произнес Сауседа каким-то странным голосом.
Стихотворная строка извивалась вокруг пупка, делая практически два полных витка спирали. Написана она была прописными буквами, корявым, но вполне читаемым почерком, синими чернилами, которые до сих пор не просохли.
– Мильтон, – сказал Сесар. – «Потерянный рай», произведение, на которое его вдохновила Херберия. Ужасающая ирония. Этот стих постоянно переписывают, чернила еще свежие… Вне всякого сомнения, эта филактерия и есть причина его комы… – Он наклонился и приложил ухо к груди Раушена. – Ничего. Он мертв… Все здесь – сплошной обман – медицинский уход, ночная «сменщица»… Они сектанты, это точно… Но как раз сегодня они решили с ним окончательно расправиться, а перед этим как следует поразвлеклись… – Он тяжело вздохнул и отошел от тела. – По крайней мере, наступил конец, настал покой для бедного Раушена… если, конечно, есть что-то, что может быть названо «покоем» в той вселенной, где поэзия превратилась в вид пытки, – мрачно добавил он.
Рульфо взглянул на тысячу раз изнасилованное тело австрийского профессора и обернулся к Сесару:
– Пойдем поищем эту его библиотеку.
«Нужно найти какой-то способ остановить их, – думал он. – Некую возможность покончить с сектой дам». И он был уверен, что Раушен такую возможность обнаружил и дорого за это заплатил.
Они нашли ее на втором этаже. Библиотека служила также и кабинетом. Удостоверившись в том, что гардины задернуты, они включили настольную лампу. В этой комнате больше всего бросались в глаза забитые книжные полки, компьютер и бюст Раушена. Сесар сел у компьютера, включил его и достал чистый диск, принесенный с собой.
– Великолепно, – сказал он, обследовав машину. – Записывающий дисковод есть, так что файлы скинуть можно. – И начал стучать по клавишам. – Слишком многого я не ожидаю, ведь они наверняка уже уничтожили все, что имело ценность, но мне хотелось бы располагать каким-то временем, чтобы все проверить…
Рульфо решил взглянуть на книги. Большей частью это были творения великих поэтов, как и в доме Лидии Гаретти. И некоторое количество литературоведческих работ. И ничего странного, ничего такого, от чего хотя бы отдаленно попахивало колдовством. «Но все дело ведь в том, что колдовство – это оно и есть», – вдруг подумал он, прочитав имена Гёте, Гёльдерлина, Валери[35], Малларме[36], Альберти[37], Проперция[38], Мачадо…[39] Он наткнулся на томик с «Одиночествами» и словно бы ощутил удар кулаком в лицо. Стал искать дальше. Но ни одного экземпляра «Поэтов и их дам» так и не нашел.
