Полчаса Льюис бежал чуть выше параллельным курсом, потом, неожиданно для самого себя, взлетел на последний гребень и обнаружил перед собой ребристое плато – огромное снежное море, продуваемое ветрами, несущее свои волны на многие мили. Далеко впереди виднелось темное пятнышко, ласточкой скользившее по этим белым, диким просторам среди горных пиков. Это была Сильвия. Прикрывая рукой глаза от солнца, он смотрел, как она исчезает за горизонтом.
Льюис поспешно устремился за ней. В компасе он не нуждался. Следы ее лыж, прямые и чистые, были отчетливо видны на девственном снегу. Прошло полчаса, может быть час. Чем дольше длилась погоня, тем большее возбуждение охватывало Льюиса. Внезапно его сердце замерло. Обогнув очередной сугроб, он увидел за последним утесом этой ничейной земли маленькую деревянную хижину. Следы лыж, оставленные Сильвией, вели к ней. Льюис сделал глубокий, долгий вдох. Так вот куда она направлялась, вот что было целью ее быстрого, как полет стрелы, бега.
Он осторожно двинулся к домику. Подойдя ближе, отметил, что это примитивная хибарка из сосновых бревен, полусгнившая и обветшалая – альпийская хижина из стародавних времен. Когда-то давно заброшенная, теперь, однако, она явно приютила жильца, поскольку из ржавой дымовой трубы поднималась тонкая струйка дыма.
До хижины оставалось десять ярдов, и Льюис, сняв лыжи, воткнул их стоймя в снег. Затем медленно приблизился к крохотному оконцу. Да, Сильвия оказалась внутри – она сидела за грубо сколоченным столом, в открытом рюкзаке виднелась кое-какая провизия: холодная курятина, две буханки хлеба, несколько яблок и апельсинов. Напротив нее сидел мужчина – немолодой, лысый, склонный к полноте, довольно почтенного вида. Сильвия что-то говорила ему, а он благодушно внимал, время от времени кивая и поглядывая на еду.
У Льюиса не было никакого желания изображать из себя шпиона. Он резко свернул от окна к двери, открыл ее и вошел.
Умолкнув на полуслове, Сильвия быстро обернулась и уставилась на него. Зрачки ее расширились. Раскрасневшаяся от бега, в свитере, облегавшем ее точеную грудь, она была еще более красива, чем прежде. Секунду или две все молчали.
– Вы! – воскликнула Сильвия и, в отчаянии взмахнув рукой, обратилась к своему собеседнику: – Отец, это он – человек, о котором я тебе только что рассказывала.
Пожилой мужчина устремил на Льюиса взгляд, исполненный доброжелательности. За нею, однако, угадывалось кое-что еще: он едва заметно, но внимательно изучал незнакомца. Впрочем, старик искусно, даже с некоторым юмором скрывал этот пристальный интерес за сердечными манерами доброго патриарха.
– Мистер Меррид? – сказал он. – Да-да, я так и подумал, что это наверняка вы. Мы только что беседовали о вас. Позвольте и мне, в свою очередь, представиться. – Он поднялся с трогательным достоинством. – Профессор Аллвин, в прошлом из Гейдельбергского университета.
Льюис пожал протянутую ладонь – она была влажной и мягкой.
– Рад познакомиться, сэр.
– Благодарю, благодарю, мой дорогой юноша. Ваша непосредственность мила моему старому сердцу. Сильвия как раз поведала мне – надеюсь, я никого не обижу, разгласив тему нашего разговора, – о вашем желании оказать нам поддержку в нынешнем затруднительном положении. Желание, коему она в силу естественных причин склонна воспротивиться, а я, со своей стороны, не прочь принять его во внимание. Ай-ай-ай! Я забываю о хороших манерах. Умоляю вас, садитесь. Могу я предложить вам немного перекусить? Наши здешние запасы чрезвычайно скромны. Но мы от всего сердца готовы поделиться с вами всем, что имеем.
Отказавшись от предложенного угощения, Льюис сел. Сильвия по-прежнему держалась настороже, однако в профессоре было нечто располагающее, в нем чувствовалась истинная культура, что перекрывало некоторую вкрадчивость манер.
– Как я понимаю, вы американец, мистер Меррид. Путешествуете ради удовольствия по этой бедной, ввергнутой во мрак стране. Я завидую вашей возможности идти куда вздумается, «этой драгоценной свободе», как писал поэт Купер. Но вернемся к прозе жизни. Простите меня, если я буду подкрепляться во время беседы. Из-за вчерашней бури мои приемы пищи несколько менее регулярны и более ограниченны, чем это желательно для обычного человека. Сильвия, дорогая, жаль, что ты не смогла раздобыть фрукты получше. У этих весьма плачевный вид! – Бросив дочери это придирчивое замечание, он аккуратно очистил апельсин и продолжил: – Я льщу себя надеждой, мистер Меррид, что разбираюсь в человеческой природе. По мне, люди носят собственные паспорта на своих лицах. По этой причине, пусть это покажется наивным с моей стороны, я готов вам довериться. – Он сделал торжественную паузу и голосом, исполненным величайшего благородства, заявил: – Мистер Меррид, имею сообщить вам, что я беглец.
Наступила тишина. Профессор положил в рот дольку апельсина, прожевал ее с мрачным видом и печально улыбнулся Льюису.
