— Они ведь могут и убить, не нарушая слова. Наградят и выпустят, а через час меня случайно задушат и кинут в ров какие-нибудь безвестные бродяги.
— Не думаю. Они ведь сами висят на волоске от гибели и надеются на спасение. Было бы странно в такой момент отягощать душу преступлением.
— Остается на это надеяться, — проворчал поэт.
Окунув перо в чернильницу, задумался над чистым листом, но тут же в гневе отшвырнул его:
— Они думают, будто это можно сделать на заказ! До чего я дожил: от меня требуют спуститься в ад, да еще за вознаграждение!
— Христос спускался, и ты попробуй, — кажется, к Чино вернулась прежняя уверенность. — Ты ведь делаешь это не ради денег, а ради возвращения домой.
Алигьери недоверчиво посмотрел на него, но снова присел к столу и закрыл глаза. Перед внутренним взором предстала картина, уже виденная им однажды в полубреду: папа Бонифаций, торчащий вниз головой в раскаленной каменной щели. И вдруг какое-то темное тело сверзилось прямо на него, подобно ласточке, которая, сложив крылья, камнем падает вниз, и продавило его вниз, в круглое отверстие.
— Злые щели, — пробормотал Данте. — Они поглотили его!
Вскрикнув, он начал
…Солнце уже проделало свой дневной путь по небу, и в комнате почти стемнело, когда на листе бумаге, наконец, появились строки:
— Не знаю, устроит ли вас сие, — устало сказал Алигьери заказчикам, — там нет имени. Но я видел Климента.
— Устроит, — ответил веронский спаситель, — но он не главная фигура этой ужасной игры против нас. Гораздо большая опасность исходит от короля.
— Но я не знаю, что о нем писать, — развел руками Данте, — я не смог его увидеть. Может, все-таки в основном вам грозят из Рима?
— Рима больше нет, — скорбно промолвил второй храмовник. — Папское государство на грани распада. Климент собирается переносить резиденцию в Авиньон.
Поэт молчал, будто оглушенный этой новостью. Он и раньше слышал о притязаниях Франции на Святой престол, но не придавал сплетням значения. Теперь же, в четкой формулировке тамплиера, новость поразила его. Он почувствовал запах большой войны.
Но «увидеть» Филиппа Красивого так и не получалось. Может быть потому, что поэт никогда не бывал во Франции. Он вспомнил французские названия: Париж, Сена. И вдруг сами собой в голове появились три строки:
— Это про него! — тут же отозвался один из рыцарей Храма. — Он не брезгует связываться с фальшивомонетчиками.
— Я не знал об этом, — изумился Данте.
— Тем лучше! — Заказчики радостно переглядывались.
— «…умрет от шкуры кабана», это как же? — задумался веронский рыцарь.
— Неважно. Главное — умрет, — прервал его второй.
…Тамплиеры сдержали свое слово. На следующий день мессир Алигьери, верхом на только что купленной лошади, покидал Венецию, направляясь в Париж. Он вез внушительный кошель за пазухой и легкий, удобный, но очень качественный меч на поясе для охраны богатства. Впрочем, в случае нападения разбойников поэту навряд ли удалось бы отбиться: грабители обычно ходят бандами, да и оружием владеют получше книжника. Однако Данте беспокоило другое. Деньги, тяжело колотившие ему в грудь, были заработаны неоднозначным, почти преступным образом. А еще он ехал в страну, правителя которой обрек на смерть или хотя бы намеревался это сделать. Теперь, когда давняя детская игра обрела такую зримую материальную цену, он сам в нее уже почти поверил.
О пребывании нашего героя в Париже известно не намного больше, чем о его связях с тамплиерами. Но этот факт также считается бесспорным, правда, даты немного разнятся. Некоторые исследователи называют время с 1308 по 1310 год, другие думают, что парижский период продолжался не два года, а один — с 1309-го по 1310-й. Собственно, это не столь уж важно. Гораздо интереснее другое: что привело поэта в иноязычный город?
По словам Боккаччо: «…в Париже Данте выступал на многих диспутах и стяжал такую славу блеском своего гения, что тогдашние его слушатели и поныне рассказывают об этом с превеликим изумлением».
Зачем он выступал именно там? Разве мало ему было итальянских городов с их университетами?
