Данте и философия полностью

Следовательно, Данте, по меньшей мере, знал о Сигере то, что тот был одним из очень редких современных ему магистров, способных символизировать чистую философию, то есть аристотелизм, чуждый любой богословской озабоченности. Другими словами, тезис о. Мандонне, уступающего в этом пункте очевидности текстов, требует, чтобы Сигер символизировал философскую позицию, которую не мог символизировать богословствующий философ Фома Аквинский. Но такое разделение теологии и философии, которое символизирует здесь Сигер Брабантский, лежит в самой основе заблуждений, за которые этот философ был осужден в 1277 г. Следовательно, нельзя сказать вместе с о. Мандонне, что Данте пожелал прославить в лице Сигера мирскую философию в ее отличии от теологии, имплицитно не подразумевая при этом, что Данте был осведомлен о философско-богословском сепаратизме Сигера. Тогда вывод напрашивается сам собой. В любом случае то, чего Данте, может быть, и не знал о философии Сигера, не могло бы объяснить, почему он поместил его в Рай: основанием для такого выбора послужило не то, чего Данте не знал, а то, что́ он знал. Но нам вполне справедливо говорят, что, по замыслу Данте, Сигер должен был представлять философию без теологии. Следовательно, Данте должен был, по крайней мере, знать, что этот магистр придерживался строгого различения между философским и богословским порядками. Высказывания Сигера на этот счет были истинными, veri; именно за них он и пострадал: они были invidiosi [неугодными] [354]. Но Данте, по меньшей мере, считал Сигера достойным славы за то, что тот придерживался этого радикального различения между двумя порядками, и поместил его в Рай именно потому, что так считал.

Решения, наиболее очевидные для мыслящего их разума, утрачивают силу, как только их сформулируешь. Может быть, и это решение, в свою очередь, окажется ложным и будет добавлено к и так уже длинному списку ложных решений этой проблемы. Но у него, по крайней мере, есть три достоинства: 1) оно устанавливает позитивное основание для прославлении Сигера со стороны Данте; 2) оно отождествляет это основание с символической функцией Сигера в Раю Данте; 3) оно определяет эту функцию через то, что́ сам Данте говорит о ней. Видимо, трудно добиться от самого Данте более внятного ответа на вопрос, который ставит перед нами его творение, и это, как мне кажется, гарантирует его правильность.

Тогда можно задаться вопросом: почему же до сих пор никто этого не увидел? Вопрос некорректен, потому что в действительности о. Мандонне это увидел. Поэтому скорее следует спросить: почему, увидев это, он этого не принял? Причина, вероятно, кроется в подчас упрощенном понимании символизма Данте. «Божественная комедия» полна воплощенных смыслов не менее «Романа о розе», но в ней они выражены по-другому. Вместо того, чтобы использовать метод холодных аллегорий и представить нам персонифицированные абстракции, такие, как Алчность, Справедливость, Вера, Богословие, Философия, Данте представляет нам символы, то есть репрезентативные персонажи: Беатриче, Фому Аквинского, Сигера Брабантского, Бернарда Клервоского. То была замечательная художественная находка, по-настоящему гениальная: населить поэму целым сонмом живых людей – носителей духовных значений, таких же конкретных и живых, как они сами. Удивительная поэтическая удача, каковой является «Божественная комедия», вполне оправдывает эту технику, и если она порой и вводила в заблуждение интерпретаторов Данте, он сам за это ответственности не несет: ведь он писал свое творение не для будущих историков итальянской литературы, а для удовольствия и наставления своих читателей.