К тем же затруднениям мы приходим, если предположить, что, напротив, Данте хотел устами Бонавентуры узаконить учение Иоахима в целом. Тот и другой могут совместно обитать в дантовском Раю и играть в нем свои роли только потому, что, вступив в Рай, они оставили у его врат всё противопоставлявшее их на земле. Это не извращенный взгляд на небеса, но это взгляд недостаточный. Даже для того, чтобы вступить в дантовский Рай, требуются позитивные основания. Иоахим и Бонавентура могут вместе пребывать в нем лишь потому, что выполняют в нем не только совместимые, но и сходные функции. Но отличительная черта дантовского Бонавентуры («che ne’ grandi office sempre pospuosi la sinistra cura» – «Мне мой труд был свят, / и всё, что слева, было мной забыто», Рай, XII, 128–129) состоит в том, что, будучи одним из самых высоких иерархов Церкви, он отстаивает первенство духовного. Если поставить рядом с ним другого борца-экстремиста за то же дело, кого выбрать? Францисканского «спиритуала», каким был Убертин Казальский? Нет. Ведь Убертин был францисканцем, и, стало быть, его наставником был св. Франциск, а страстная приверженность Данте верности делала ему ненавистной позицию францисканца, позволившего себе нарушать устав, согласно которому он принес свои обеты. Не имеет значения, в каком направлении совершается нарушение: «Uno la fugge ed altro la coarta» [«…где твердят открыто, / что слишком слаб устав иль слишком строг», Рай, XII, 125–126], то есть в обоих случаях вершится произвол. Со своей стороны, Иоахим Флорский не просто превозносил чистоту духовного: он был ее пророком. Таким образом, в представлении Данте Иоахим мог символизировать ту же тенденцию, что и Бонавентура, но он символизировал ее иначе и таким способом, который был особенно важен для Данте. Автор «Вечного Евангелия», всегда ставивший духовное созерцание выше действия, возвещал наступление третьего эона человечества – эона любви и свободы, когда иерархическая структура видимой Церкви будет поглощена Церковью духовной. Эта всецелая «детемпорализация» Церкви полностью отвечала политическим пристрастиям Данте. Именно ее и символизирует Иоахим на небе: ее, и ничего, кроме нее. Так что не нужно удивляться тому, что мы обнаруживаем здесь Иоахима, последнего в ряду тех, кого называет брат Бонавентура, как Сигер был последним среди названных Фомой Аквинским. Это правда, что исторический Бонавентура решительно отказался произнести хвалу Иоахиму; тем не менее, он перевел его пророчества в ортодоксальный план, а это – верный знак их тайного родства; к тому же здесь говорит Бонавентура самого Данте. Кардинал и князь Церкви, этот Бонавентура и на небе продолжает свидетельствовать о первенстве духовного; следовательно, что бы он ни думал об этом на земле, его долг – вечно свидетельствовать в защиту Иоахима, пророка нового эона, когда всецелая спиритуализация Церкви станет свершившимся фактом.
