Данте и философия полностью

Конечно, можно возразить, что св. Фома Аквинский не рекомендовал бы тот способ, каким Сигер употребил эту философскую независимость[356]. Это верно. Анализируя «Пир», мы видели, что способ, каким сам Данте использует свою независимость как философа, гораздо более напоминает способ св. Фомы Аквинского, нежели Сигера. Но мы также могли видеть, разбирая трактат «О монархии», что по крайней мере однажды в жизни, причем в решающем пункте, Данте вынужден был провести разделение философии и теологии даже более радикально, чем это сделал св. Фома Аквинский. Именно здесь уместно вспомнить о правилах интерпретации, которые мы сформулировали, и рассмотреть обитателей дантовского мира согласно тем законам, которые им правят. Безусловно, верно, что исторический Фома Аквинский никогда не поддержал бы хвалу Сигеру, которую его заставляет произнести Данте; но тот Фома Аквинский, который отказался бы ее произнести, тем самым признал бы власть теологии над моралью; а поскольку они связаны друг с другом, он заранее оправдал бы все посягательства духовного на земное, включая посягательство папы на империю. Я ни одной минуты не оспариваю того, что так поступил бы исторический Фома Аквинский; но, чтобы войти в Рай, он должен был оставить свою пристрастность у его врат. Отказавшись довести различение философии и теологии не вплоть до учения о двойственной истине, которого сам Сигер никогда не придерживался, но вплоть до радикального сепаратизма, который был нужен Данте, св. Фома Аквинский утратил бы право символизировать в «Божественной комедии» доминиканскую мудрость веры, и его присутствие в ней оказалось бы необоснованным: коротко говоря, он сам исключил бы себя. Это не единственный случай, когда дантовский символизм преображает субъекта, выступающего его носителем. Замкнутый мир священной поэмы подчиняется внутренним закономерностям, которые не совпадают с закономерностями истории; когда законы этих двух миров вступают в конфликт, именно законам истории приходится уступить.

Точно понять тот или иной философский тезис – уже нелегкое дело. Но к тому же нет уверенности в том, что поэма, пусть даже настолько полная всевозможных идей и тезисов, как полна ими «Божественная комедия», была написана для того, чтобы в ней усматривали философию. Когда художник трудится ради истины, его собственная манера служения истине состоит не столько в том, чтобы ее доказывать, сколько в том, чтобы дать ее почувствовать. Следовательно, в интерпретации «Божественной комедии» художественная точка зрения имеет неоспоримое преимущество перед всеми остальными: не только в том, что касается определения общего смысла произведения, но и применительно к проблематике средств, использованных Данте при создании своего творения. Персонажи, населяющие «Божественную комедию», тоже подпадают под это правило интерпретации. Так как это персонажи исторические, мы не можем обойтись без истории в попытке установить намерения поэта. Невероятный массив эрудиции, сконцентрированный в примечаниях к хорошему итальянскому изданию Данте, представляет собой для большинства читателей – и, во всяком случае, для автора этих строк – необходимый источник. Без этих примечаний мы лишь редко или смутно знали бы, о ком и о чем идет речь. Но хотя они в целом помогают нам увидеть или догадаться, почему Данте возвел того или иного персонажа в достоинство символа, эти исторические указания вводят нас в опасный соблазн – объяснять дантовский символизм через историю, вместо того чтобы объяснять у Данте историю через символизм. В произведении искусства, каковым является «Комедия», сам этот символизм выражается средствами искусства. Когда, как мы думаем, нам удалось опознать некоторые из этих средств благодаря доводам, побудившим поэта выбрать Данте и Сигера в качестве символов, а затем уравновесить их парой Бонавентура-Иоахим Флорский, будет мудрым на этом остановиться.